Чтение онлайн

Сейчас бесполезно говорить, что тренеру здоровье спортсмена дороже любой победы, что за легким нокдауном мог последовать тяжелый нокаут, а только этого и недоставало Опалеву на семнадцатом году жизни.

— Пока что он сильнее тебя, — сказал Виктор Кузьмич, когда Федору вручили Диплом второй степени и жетон за второе место. — Но я поздравляю тебя: первый раунд ты выиграл.

— Меня оставят на сборе к полякам?

Теперь для тренера начиналось самое трудное: как сказать ученику, что ему нужен перерыв в тренировках? Как объяснить, что он устал, что его могут просто-напросто «разбить», и тогда мальчишка навсегда потерян для бокса, как убедить, что нагрузки на растущий организм должны соответствовать его возможностям, но не превышать их. Одно дело — поражение в гимнастике, легкой атлетике или футболе, и совсем другое — в боксе. Все это знал тренер, но не знал и не хотел знать ученик. Теперь он ждал ответа.

— В принципе, да! Ты — второй номер в команде, но…

Виктор Кузьмич уловил в глазах ученика вспыхнувшую искорку недоверия.

— Но сегодня я понял, что тебе не следует оставаться на сборе. Ты много тренировался, ты устал. Я попрошу, чтобы тебя не включали в команду.

— Почему? — резко спросил Федор.

— Митько сформирован физически, он готов к большим нагрузкам, а ты продолжаешь расти. Ты еще сырой, неокрепший.

— Виктор Кузьмич, — болезненно улыбнулся Федор, — что вы вокруг да около, скажите, я бездарный, так проще.

— Нет! Ты одареннее, умнее его, ты глубже…

— Ладно, все ясно, — махнул рукой Опалев и направился в раздевалку.

Тренер двинулся за ним, мучительно подыскивая простые и убедительные слова, чтобы в эту сложную для обоих минуту он, тренер, не проиграл своему ученику.

— Пойми, Федя, если тебя оставить на сборе, ты потеряешь вкус к тренировкам. Тебе нужен активный отдых: все что угодно, кроме перчаток. Чтобы не думать о боксе, чтобы соскучиться по нему. Плавай, играй в футбол, ходи на танцы, в походы… На сборе ты будешь для Митько живой «грушей».

Федор повернул к тренеру бледное лицо:

— Все, спасибо. Мне ничего не нужно. Я бросаю бокс.

— Значит, он в тебе не глубоко…

— А в вас он глубоко? Какой тренер, такой и ученик!.. Митько почему-то не проиграл! Почему он не проиграл?

Виктор Кузьмич выпрямился, глухо произнес:

— Успокойся, Федя, надо сохранять мужество, особенно после поражения. Ты — спортсмен!

— Никакой я не спортсмен, хватит! Три года тренировок, и что? Все впустую. Митько меньше меня занимается, а выигрывает! Почему он выигрывает? Почему?!

Виктор Кузьмич прикрыл глаза, опустил голову. Казалось, еще мгновение — и он не выдержит, накричит на ученика, оттолкнет его, чтобы не слышать, не терпеть оскорбительных слов потерявшего над собой власть, сломленного поражением мальчишки.

Он пересилил себя. Он заговорил так, как будто до этого между ними не было сказано ни слова:

— Бокс — это не институт, где пять лет прошло и ты — инженер. В боксе, бывает, и пять лет ждут победы, и десять лет ждут, а она не приходит. А потом вдруг откуда что возьмется, и пойдут победы одна краше другой! Только нужно много и осмысленно работать. И уметь ждать. И вот что… Помнишь, ты мне говорил, будто бы тебе не хватает взгляда со стороны?.. Я думаю, тебе нужно повидать отца. В тебе нарушена система жизнеобеспечения — порвана какая-то артерия… Если я неправ, прости.

Федор уже не слушал тренера, он разделся и, шлепая босыми ногами, отправился в душ.

— Зайди ко мне завтра, поговорим еще раз, — попросил тренер.

* * *

Холодные струи ударили по коже, обожгли ее. В душевой никого не было, и Федор долго стоял, будто оцепенел. В голове тупо толклось одно-единственное слово: «Проиграл!» Оно не давало сосредоточиться ни на себе, ни на ком-либо другом. И все-таки он снова начинал думать о ринге, о радостной улыбке Митько и насмешливом взгляде Арика, когда Федору вручали Диплом, — Арик подмигнул и небрежно ударил в ладоши: дескать, смотри, я щедрый, даже тебе, слабак, аплодисментов не жалею.

«Там была Аля! — поморщился он. — Где она? Осталась сидеть? Ушла? Или ждет?..»

Выключил воду, вытерся. Чувствовал он себя бодрым, не уставшим, и голова не болела, как это случалось почти всякий раз после тяжелого поединка.

«Что я тороплюсь, куда спешить? Если Аля смотрит бокс, пускай смотрит. Если ушла, тем лучше, не нужно ничего объяснять, пойду один, а вечером встречу маму… И надо же такому случиться: два человека, из-за которых я пришел в бокс — Аля и Арик, — оба здесь. И оба — свидетели моего «триумфа». Стыдно и противно. Стыдно, потому что оказался слабее, а противно, потому что радуется Арик, — все-таки он предсказал исход боя! Теперь счастлив, будто лично он одолел меня… А сам ты, Опалев, не нашел ничего лучшего, как сводить счеты с прошлым, с этими Ариками!..»

Но своди счеты с прошлым или не своди, а оно остается прошлым и всегда неизменным. Теперь в своей памяти Федор снова был там, в шестом-седьмом классе… В школе — Арик! Дома — всегда занятая собой мама распевает новые песни, наполняя квартиру «вечной» музыкой. Она считала, что если сын успешно учится, то дела его хороши. Она никогда не интересовалась, что у него на душе, будто он был не человек, а растение, только сама изредка жаловалась сыну: «Трудно петь, мой дорогой, если у тебя обыкновенные данные…» — «Ну, почему, ты хорошо поешь, мама, у тебя красивый голос, а таким тембром, как у тебя, никто не обладает», — ободрял он ее, но она не соглашалась. «Ах, мой дорогой, спасибо тебе, но петь — это значит петь по-своему, а я не пою, я только подражаю тем, кто поет!..»

Приходило ли к ней прозрение, или это была спасительная маска, которая помогала ей «работать на сцене», Федор не знал. Однако никогда больше мама не заговаривала о музыкальных занятиях сына, не сокрушалась о том, что он не полюбил скрипку.

Сосед со второго этажа, машинист тепловоза дядя Боря, встречая Федю после школы, говорил: «Вырастешь — дуй в машинисты, они самый качественный и развитой народ, весь мир у них на виду…» Другой сосед со второго этажа, молодой ученый Женя Вишняков, при встрече с Федором только здоровался и никогда не пускался в рассуждения. Он тратил лучшие годы жизни на изобретение средства от облысения — забот много, удач мало, и потому вид у молодого ученого был нервный, задумчивый. Но однажды он сказал Федору: «Послушай, Феденька, вчера вечером я несколько часов кряду наблюдал тебя из окна, все это время ты простоял у кучи с мусором. У тебя что, голова болела?..» — «Не ваше дело», — буркнул Федя и прошел мимо. Не мог же он признаться Вишнякову, что все это время думал об отце, который никак не соберется приехать к ним с матерью в гости.

К маме изредка заходила соседка с четвертого этажа, Варвара Тимофеевна, пенсионерка. Она почти не замечала Федю, как, впрочем, и других соседей, кроме тех, кто мог на высоком профессиональном уровне поговорить с ней о мастерстве хоккеистов. Чаще всего она беседовала с Василием Петровичем Прокудиным, спортивным психологом, большим специалистом в области отрицательных эмоций. Он, когда разговаривал с ней, вечно что-то записывал — говорили, что на ее примере он собирается писать книгу о том, как спортивная терминология проникает в массы.

Было у Феди в доме несколько ровесников, и прежде всего сын машиниста дяди Бори Витька, вечно жующий, толстый и веселый парень. Он собирал почтовые марки и, вероятно, поэтому смотрел на Федю с презрением; его сестра Нинка ходила в пятый класс, училась плохо, и мать вечно кричала в окно: «Нина, иди уроки делать!..»

Были и другие соседи, взрослые и дети, но Федору часто казалось, что в их доме кого-то недостает, будто еще не все въехали сюда и какая-то квартира продолжает пустовать. Иногда он ходил по этажам в поисках этой квартиры, но так и не находил ее, а все казалось, что она есть и что ее вот-вот заселят. Там у него обязательно появится друг, с которым всегда будет весело, и тогда он перестанет думать о школе, об Арике, который в последнее время совершенно обнаглел: выводил Федю во двор, доставал из кармана теннисный мяч и заставлял набрасывать ему на ногу, после этого бил куда попало, мяч летел на улицу, в школьный сад, за забор, а то и на крышу школы. И Федя всю перемену бегал за мячом как собачонка. «Хор-роший ударчик, хоть сейчас — в сборную мира!» — хвалил себя Арик и улыбался очаровательной бандитской улыбкой.