Последний фюрер рейха. Судьба гросс-адмирала Дёница
Шрифт:
На море подлодки по-прежнему гибли в ужасающих количествах — 37 в июле, — в большинстве случаев даже не найдя себе цель для атаки. Естественно, боевой дух упал, особенно среди неопытных унтер-офицеров и матросов. Они видели капитанов, часто моложе их самих, которых взяли из надводного флота или даже из ВВС, прогнали через сокращенный курс подводника и дали провести минимум времени в качестве вахтенных офицеров или помощников капитана, прежде чем поручить им командование собственной лодкой. Неопытность во многих случаях становилась еще опаснее из-за желания отличиться; такие люди, известные как Draufganger («сорвиголовы») или Halsschmerzen («с болью в шее» — потому что высший орден отличия, Рыцарский крест, повязывался на шею), были кошмаром для старых подводников, которые массово пытались перейти к опытным капитанам, называемым Lebensversicherung («страховка жизни»). Но даже и эти не слишком защищали против нового превосходства союзников.
Три таких капитана, которые были прикреплены к штабу подводного флота в Берлине, чтобы освежить штабную кровь и привнести недавний фронтовой опыт, были в августе посланы узнать, что происходит на флоте, — из них вернулся только один.
Дёниц ездил на базу, чтобы прибавить свой авторитет в борьбе с падением морального духа, и в «отеческих» беседах с капитанами он объяснял, почему они должны оставаться в море, даже если им никогда не удастся потопить корабль: потому что одно их присутствие связывает два миллиона вражеских солдат на конвойных кораблях и на верфях.
Один из капитанов, который выжил, написал после войны: «Больше не устраивали никаких вечеринок перед выходом в море; мы просто выпивали по бокалу шампанского в молчании и жали друг другу руки, пытаясь не глядеть друг другу в глаза. Мы были довольно твердыми, но все равно дрожали. Самоубийственная операция!»
Между тем войска, пушки и самолеты практически беспрепятственно перевозились через Атлантику в Великобританию в ходе подготовки к высадке на континент. В то время как в своих оценках немецкая разведка еще сомневалась, хватит ли тех сил, что уже собраны для того, чтобы пересечь Ла-Манш еще до зимы, уже никто не сомневался в превосходстве противника в воздухе, которое теперь использовалось для массовых бомбардировок немецких городов. Эффект от них превышал все виденное до сих пор. Начавшиеся в ночь с 24 на 25 июля рейдом на Гамбург, эти бомбардировки создавали неконтролируемую огненную бурю, которая набирала силу циклона, опустошая огромные территории и оставляя после себя обугленные, искалеченные жертвы среди щебня и тысячи задохнувшихся или утонувших от взрывов резервуаров с водой в укрытиях и подвалах, под дымящимися руинами. Шпеер сравнивал эти сцены с последствиями крупного землетрясения.
«Террор можно побороть только террором. — После каждого авиарейда Гитлер разражался повторяющимися монологами. — Мы сможем остановить это, только если достанем людей, которые за этим стоят...». Он дал разрешение Шпееру на массовое производство ракет, которые разрабатывались в Пенемюнде для использования в бомбардировках Лондона. Самолет-истребитель для защиты рейха был бы более выгодным использованием ресурсов.
В начале августа и Берлин попал под бомбежку; Гитлер приказал эвакуировать всех женщин и детей. Дёниц тем временем совершил инспекционный объезд гамбургских верфей после авианалета и отчитался об этом перед Гитлером 19-го числа; он заявил, что, по его мнению, промышленность нельзя подвергать опасности бомбардировок; хотя он и предвидел, что в этом видится угроза боевому духу, ему снова удалось произвести на Гитлера нужное впечатление.
«Несмотря на все желание работать, люди подавлены, они видят только множество неудач... Я считаю, что фюреру срочно необходимо обратиться к этим людям. Я верю, что это совершенно необходимо. Весь немецкий народ этого ждет».
Далее Дёниц рассказал ему, как люди, с которыми он говорил в Гамбурге, спрашивали его, когда же Германия отомстит и когда будет улучшена система воздушного прикрытия. Но он им этого не сказал, рассудив, что эти сведения могут попасть в руки разведки противника.
«Я верю, что мы можем сказать немецкому народу, что нужно положиться на терпение и силу духа, что немецкий народ не может всегда требовать ответов на то, когда и как положение улучшится, и что, если этого не произойдет, они имеют право сдаться. Тогда мы проявим себя такими, какими нас считают англичане, которые говорят, что они могут выдерживать авианалеты потому, что они сильнее, и что немцы ближе к итальянцам в этом смысле. Я верю, что мы можем вдохновить немцев, указав на гордость и честь, а не делая обещаний и не зароняя надежды, которые невозможно исполнить».
Он все время говорит своим офицерам, что их долг в том, чтобы поднимать моральный дух в моряках.
Гитлер внимательно выслушал все, что он сказал, и поблагодарил, но предложения не возымели успеха. Теперь вокруг него рушился мир реальности, и он отказывался выйти наружу из своего воображаемого мира, который он удерживал за счет устоявшихся развлечений в виде брифингов, совещаний и намеренно «уютных» чаепитий со своими друзьями-«нибелунгами» на массивной бетонной крыше его ставки посреди восточнопрусского леса, и не желал видеть разрушений вокруг.
Между тем трагедия поразила семью брата Дёница Фридриха. Его дом находился в Берлине, дочерей он эвакуировал в Восточную Пруссию, но сам работал в столице — где неясно — и был дома на Лихтерфельде, когда в него попала зажигательная бомба во время налета в ночь с 23 на 24 августа. Он получил ожоги третьей степени и умер 25-го числа.
Обнаружив, что его фамилия — Дёниц, власти проинформировали гросс-адмирала; сделали ли они это до того, как Фридрих умер, дав братьям возможность попрощаться, или он был в коме или уже мертв к тому времени, неизвестно. Можно понять, что он участвовал в похоронах 2 сентября и что жена Фридриха Эрна переехала жить в его дом в Далеме, а его три дочери проводили школьные каникулы с ним и Ингеборг весь остаток войны, принеся дыхание весны в его все более мрачнеющий мир.
8 сентября 1943 года пришла весть о том, что итальянцы предали, как давно уже предвидел Гитлер, подписав мир с союзниками; тут же были задействованы планы, разработанные именно на этот случай, и серией молниеносных ходов Рим был окружен, итальянская армия разоружена, Муссолини выкраден и поставлен снова во главе государства.
В результате еще до конца месяца центральная и северная Италия стали немецкой провинцией при марионеточном правительстве. Действия по захвату флота оказались не столь удачными, большая часть тяжелых кораблей ускользнула и перешла к союзникам, которые начали высадку в континентальной Италии за пять дней до того, как был опубликован мирный договор; большая часть легких судов и субмарин тоже ускользнула, хотя некоторые и удалось захватить в соответствии с планом.
Хотя большая часть этих ходов была хорошо продумана и блестяще исполнена, они ничего не изменили в оборонительном положении рейха. На Востоке Манштейн отступал. Дёницу было приказано задействовать часть своих сил в Черном море для эвакуации войск и помощи в превращении Крыма в «крепость», которую следовало удерживать до последнего.
К тому времени критическое отношение к войне распространилось уже и на флоте; сложно установить точные факты, но, судя по документам, оперативный штаб Дёница в Берлине уже не общался с ним с глазу на глаз, и недовольство расходилось через тех офицеров, чьи обязанности приводили их к столкновению с более широким кругом дел; среди них в юридическом отделе флота был Бертольдт, брат графа Клауса Шенка фон Штауффенберга, который недавно присоединился к заговору против Гитлера.
Касались ли недовольство и критика лишь безнадежной стратегической ситуации, в которую Гитлер загнал Отечество, или позора, которым преступления национал-социалисты запятнали имя Германии, или же речь шла о фанатической преданности режиму самого Дёница и о его стратегии, непонятно. Однако очевидно, что он воспринимал это недовольство всерьез, так как 9 сентября выпустил «Декрет против критики и жалоб».
Он начинается с напоминания о «потрясающих победах», которые были одержаны в начале войны и заложили фундамент для успешного ее завершения. Такие успехи были величайшими событиями в жизни любого солдата; моменты поражения и ожидания было вынести тяжелее, и именно такие моменты требуют всех сил и внутренней убежденности. Но эти силы подтачивают нытики, которые говорят «с осуждением и без почтения обо всем, и обычно о тех вещах, в которых ничего не понимают». Никто не может видеть больше, чем маленький сектор военных действий; и, следовательно, лишь «глупые, самодовольные и злобные люди» могут воображать себя достаточно компетентными, чтобы критиковать военные и политические меры, которых они не понимают.