Чтение онлайн

Он заканчивает так: «Нытики, открыто передающие свои жалкие ощущения своим товарищам и другим соотечественникам и тем самым ослабляющие их волю и уверенность как солдат, будут безжалостно судимы трибуналом за подрыв вооруженных сил. Фюрер заложил основу единства немецкого народа при помощи идеологии национал-социализма. Задача всех нас в этот период войны сохранить это ценное единство своей твердостью, терпением и постоянством в сражении, на работе и в молчании».

Слово «молчание» не просто означало — «без жалоб»; ввиду всех историй о зверствах СС на Востоке, которые циркулировали по Германии на всех уровнях, и сведений об уничтожении миллионов евреев, которые распространяли Би-би-си и другие запрещенные радиостанции, возможно, «молчание» имело более зловещий смысл.

Именно об этом периоде после войны вспоминал бывший унтер-офицер U-333. Ссылаясь на особое отношение к подводникам и необычные условия, которые для них устраивали по возвращении «с фронта», он рассказал о возвращении своей лодки после плавания летом 1943 года. Морякам указали на деревянный сундук с наручными часами, из которых каждый мог выбрать себе те, которые ему понравятся. Все часы были уже пользованные, но все работали; некоторые были часами для слепых. «Тогда мы уже все знали. Это было слишком жутко. Никто не мог сказать, что он ничего не знает. В это время мы все понимали, откуда взялись эти часы».

Невозможно представить себе, что такие сундуки пересылали из лагерей смерти на Востоке на базы подлодок в Бискайском заливе без того, чтобы Дёниц не договорился об этом с Гиммлером.

Чтобы эта история не была отвергнута как выдумка, сфабрикованная через много лет после событий, можно привести документальное свидетельство того, что Дёниц посещал Tagung, или «Совещание», происходившее той осенью в Позене, когда Гиммлер впервые поведал избранной аудитории рейхсляйтеров и гауляйтеров о своем способе окончательного решения еврейского вопроса. Собрание было задумано для того, чтобы поднять дух приглашенных партийных боссов и проинформировать их в особенности о производстве вооружения. Борман и Гиммлер, который созвал собрание, выбрали для этого группу из высшего эшелона власти: кроме Дёница и Шпеера, участвовали еще пять начальников из его министерства вооружений и высший чиновник из министерства авиации, генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх.

Это была неприятная группа; Мильх, например, был одной из тех потерянных душ, которым приходилось преодолевать осознание того, что в его жилах течет еврейская кровь. Он счел необходимым получить от своего отца заверенное свидетельство, что он (Мильх-старший) всегда был импотентом и поэтому никак не мог зачать его, а от своей матери — что его отцом был не Мильх-старший, а некто другой, проверенный представитель нордической расы. Примечательно, что среди приглашенных ораторов не было ни одного представителя армии; это было собрание партии: позвали лишь тех, кто был предан партии и фюреру.

Борман открыл заседание, после чего прозвучали речи Шпеера и его коллег из министерства вооружений. Затем они позавтракали и разошлись — по крайней мере, так звучит история в изложении Шпеера, но в силу того, что Гиммлер обратился к нему лично в ходе своей собственной речи, такое утверждение звучит неубедительно.

Борман возобновил заседание в 3 часа, представив следующую группу из двух ораторов не из партийного круга, Мильха и Дёница. Мильх говорил в течение 65 минут, и после него Дёниц — 41 минуту; они закончили незадолго до 5 вечера. За ними последовал начальник штаба Верховного руководства СА Вильгельм Шеппман, а потом, в 5.30, слово взял рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер — его речь была самой длительной за весь день.

Почему он выбрал именно эту встречу для того, чтобы открыть тайну программы уничтожения, неизвестно. Возможно, потому, что эта тайна уже стала предметом домыслов и черного юмора у большей части немецкого народа, особенно тех, кто как-либо контактировал с солдатами с Восточного фронта, ранеными или отпускниками, или тех, кто слушал Би-би-си. С другой стороны, им могло двигать сознательное или бессознательное желание поделиться своей ужасной ответственностью или взвалить ее на партию в целом как исполнительницу той задачи, для которой фюрер выбрал лично его. Можно также предположить, что он хотел предупредить как собравшихся, так и весь немецкий народ о неминуемых последствиях проигрыша в войне — перспективе, которая была ясна всем участникам собрания, и тем самым дать им еще один повод для безжалостных действий против пораженчества и неверности.

В то же самое время пропаганда связала необходимость уничтожения евреев в оккупированной немцами Европе с актами возмездия евреев снаружи — они были названы «международным еврейством», — из Лондона, Вашингтона и Москвы, для уничтожения немецкой расы. Интересно заметить, что он имел в виду лично себя, когда перешел к теме еврейского возмездия.

Каковы бы ни были его мотивы, вряд ли возможно, чтобы Дёниц, речь которого закончилась всего за полчаса до этого, покинул зал к тому времени, как начал говорить Гиммлер; это было бы очень невежливо по отношению к рейхсфюреру. Так что нет никаких причин полагать, что он не слышал все то, что Гиммлер сказал.

А то, что сказал Гиммлер, было отражением и неизбежным конечным продуктом национал-социалистической идеологии, которая с самого начала выбрала себе евреев в главные враги; тени и полутона реального мира с его бесконечной сложностью ускользали от партийной пропаганды, оставляя лишь две четкие черно-белые фигуры, еврея и честного немца. А так как партия заменила собой Бога и христианскую мораль заменила на законы выживания, то не было никаких логических ограничений в действиях против кровного врага.

Если Гитлер и Геббельс были блестящими ораторами, то Гиммлер был блестящим логиком, и именно логику — на самом деле логику сумасшедшего, так как ее предпосылки были основаны на восприятии того, кто не имел ни малейшего отношения к реальном миру, — он и принялся излагать. Все те, кто его слушал, стали - если не были раньше — целиком узаконенными пациентами сумасшедшего дома партии.

«...Я хочу сказать в этом самом близком кругу о вопросе, который вы все, мои товарищи по партии, явно задавали сами себе и который, однако, стал самым тяжелым вопросом в моей жизни, — еврейском вопросе. Все вы, само собой разумеется, считаете, что в вашем доме больше не должно быть евреев. И все немцы — за редкими исключениями — также понимают, что мы больше не выдержим ни бомбежек, ни ноши четвертого, а может быть, и пятого и шестого года войны, если оставим эту гноящуюся язву на теле нашего народа. Предложение «евреи должны быть уничтожены», господа, очень легко сказать — тут всего несколько слов. Но для того, кто должен это выполнить, это самая тяжелая и трудная из всех задач...».

Он говорил сухо, без эмоций, хотя позволил себе иронию, когда дошел до вопроса о «порядочном еврее»; исходя из числа людей в Германии, которые имеют «порядочных евреев» в своей крови, может показаться, что таких больше, чем всего еврейского населения. Но вскоре он вернулся к главной теме и попросил аудиторию никогда не говорить о том, что он им скажет.

«Мы пришли к вопросу: как быть с женщинами и детьми? В этой связи я также нашел совершенно ясное решение. Это не значит, что я не считаю для себя оправданным уничтожение мужчин — так сказать, убийство или приказ об убийстве, если позволить вырасти мстителям, которые станут проблемой для наших детей и внуков, в виде нынешних детей. Должно быть принято тяжелое решение, чтобы заставить этот народ исчезнуть с лица земли. Организация исполнения этой миссии была самой трудной задачей, которая стояла перед нами. Она была выполнена без того — я верю, что могу это сказать, — чтобы духу или душе наших людей или нашего фюрера была нанесен какой-либо урон. Но эта опасность была близка. Между двумя возможностями — проявить излишнюю жестокость и стать бессердечным и не ценящим человеческую жизнь или проявить слабость и позволить себе потерять присутствие духа — страшно узкий путь, как между Сциллой и Харибдой».

Он перешел к конфискации имущества евреев, делу, в котором тоже надо быть до конца последовательным; все должно перейти к министерству экономики рейха для блага немецкого народа в целом. С самого начала он установил смертную казнь для любого человека из СС, который возьмет для себя хоть одну марку. Далее он обещал, что еврейский вопрос в оккупированных странах также будет решен к концу года, после чего останутся в живых лишь те евреи, которые сбежали; после этого надо лишь «тщательно и разумно исследовать и решить вопрос полукровок или тех, кто женился на еврейках.