Чтение онлайн

Нас собрался весь курс — десятка три, рассаженных по убыванию резерва, потому что в Веретене всё было устроено по убыванию резерва: и места, и очередь, и уважение. Сильные сидели у дверей, ближе к воздуху и к выходу. Я сидел в торце, у глухой стены, спиной к холодному камню, и это было даже удобно — отсюда хорошо видно потоки.

— Начнём, — сказал Делн.

Куратор Делн был человек неплохой, и это делало его особенно невыносимым. Он никого не травил, не орал, не выдумывал наказаний ради удовольствия. Он просто шёл по списку сверху вниз, ставил пометки ровным почерком и не замечал, как этим почерком прибивает тебя к месту. Камни вспыхивали один за другим; зал понемногу наполнялся светом и тем особым гулом, какой стоит там, где много молодых и сильных людей делают то, что им легко.

Первой, как всегда, отстрелялась верхушка списка. Я знал их всех по затылкам и по тому, как они держат поток. Вон тот лил слишком жадно, с запасом впятеро, — ему было всё равно, у него этого запаса на три жизни. Вон та держала красиво, экономно, почти как я бы держал, будь у меня чем. Где-то там, ближе к дверям, сидела Ирис Дольган, первая на курсе, гроза практикумов, девочка, про которую говорили, что она однажды зажгла светоч так, что в шкафу лопнули стёкла. Я её толком не знал: мы жили на разных этажах списка. Её светоч я не видел — только почувствовал, как по залу прокатилась тугая, ровная волна силы, от которой у меня тонко зазвенело под рёбрами, словно где-то рядом тронули струну, натянутую куда туже моей.

Потом свет дошёл до середины списка, где сидели крепкие середняки, и среди них — Ровен.

Ровен был громкий. Ему легко давались светочи, хуже — тишина, очередь, чужое замечание и всё, где нельзя было занять побольше места. Сверху его не ждали, снизу подпирали; громким быть дешевле, чем испуганным. Я ничего против него не имел — на это тоже нужна энергия.

Я увидел трещину в его камне раньше, чем он взял его в руки.

Это получилось само. Я не выбираю, видеть мне или нет. Я просто смотрел в его сторону, и в гранёном светоче, у самого основания, проступила тонкая, почти невидимая жилка — волосок, дефект огранки, в который при резком потоке уйдёт всё напряжение. Камень при таком потоке даже засветиться не успеет — лопнет. Я знал это так же точно, как знал, что под мостом семь пролётов.

Можно было промолчать. Стоило промолчать. У меня был большой опыт по части стоило-промолчать, и весь этот опыт был куплен одной и той же монетой.

— Ровен, — сказал я негромко. Я вообще говорю негромко; громкость я экономлю, как и всё остальное. — У тебя трещина в светоче. У основания. Не дави резко.

Зал не услышал — зал гудел. Услышал только Ровен, потому что сидел через два стола, и ещё пара голов повернулась в мою сторону с тем ленивым интересом, с каким смотрят, не будет ли потехи.

Ровен замер с камнем в пальцах. У него на большом пальце чернела свежая чернильная клякса — значит, перед занятием он всё-таки пытался что-то списать в конспект и не успел высушить. Потом он посмотрел на меня так, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила человеческим голосом: больше с изумлением от самого факта, чем со злостью.

— Спасибо, чашка, — сказал он. И, поскольку потеха явно намечалась, сказал громче, для тех, кто повернулся: — Свой засветить не можешь, а мой чинить взялся? Может, ты мне его и зажжёшь заодно? Тебе же не жалко, у тебя вон сколько.

Засмеялись — между делом, как смеются над привычной шуткой, которую уже и за шутку не держат. Я смотрел на трещину в его камне и молчал. Сказать было больше нечего. Я уже сказал.

Ровен закатал рукав — картинно, он всё делал картинно, — и влил. Резко, сильно, с тем избытком, который у сильных называется уверенностью. На один удар сердца это даже было красиво: камень налился светом изнутри, как наливается кровью кулак. Трещина у основания вспыхнула тонкой синей ниткой.

А потом лопнул.

Не страшно. Щёлкнул, как орех, и треснул надвое, и по залу брызнул колкий холодок выпущенной впустую маны — то самое неприятное ощущение мурашек по резерву, от которого передёргивает даже сильных. Ровен отдёрнул руку, выругался, потряс пальцами. По костяшке у него пошла белая полоска ожога, быстро розовея. Половинки светоча укатились по столу. Смех оборвался.

— Дольган, не дуйте на соседей, — сказал Делн рассеянно, не разобравшись, и кто-то прыснул, а Ровен побагровел, потому что быть посрамлённым — это одно, а быть посрамлённым и вдобавок перепутанным с кем-то — совсем другое.

— Это не я, — буркнул он. — Камень бракованный.

— Камень бракованный, — согласился я тихо, в пустоту.

Ровен услышал. Конечно, услышал. В пустоту я попал хуже, чем в Ровена.

Ровен повернулся ко мне всем телом. Багровый, с саднящими пальцами, при свидетелях. Я понял, что сейчас будет, и приготовился к этому так, как привык, — то есть никак, просто перетерпеть.

— Раз ты такой глазастый, — процедил он, — может, покажешь? Зажги. Давай. Весь курс смотрит. Покажи, как надо.

— Ровен, — сказал Делн, уже разобравшись и оттого ещё более усталый. — Сядьте. Вереск, у вас тоже светоч. Раз уж зашла речь.

Он не злорадствовал. В том и беда с Делном: он просто доводил начатое до конца, потому что так положено. Он подвинул мне через стол новый камень — целый, без трещины, я проверил сразу, по привычке, — и весь зал, которому стало скучно гудеть, повернулся посмотреть, как последний на курсе будет зажигать то, что он не может зажечь.

Я взял камень. Он лёг в ладонь холодный и тяжёлый. На гранях осталась пыль от чужих пальцев; я стёр её большим пальцем. Большой палец тут же стал меловым. Я смотрел на него, а не на лица.

Открыл резерв и дал поток — осторожно, тонко, потому что лить мне особо нечего, и расплёскивать я не могу себе позволить ни капли. Я вёл его ровно, как умел, как, наверное, никто в этом зале не умел вести, — но вести и наливать — это разные вещи. Мой тонкий ручеёк добрался до сердцевины, обошёл грубый заусенец внутри, лёг правильно, без лишнего. И всё равно его хватило на то, на что хватало всегда. Камень нехотя налился тусклым, болезненным светом, какой бывает у фонаря, в котором кончается масло. Света этого едва достало бы, чтобы разглядеть в темноте собственные руки.

Тишина. Потом за соседним столом — фырканье. Тихое, привычное, почти домашнее. Кто-то зашептал: «Чашка». Кто-то стукнул каблуком по ножке стола, отбивая смешок. Я не поднял глаз. Я знал этот звук наизусть, мог бы вплести его в руну.

— Ярче, — сказал Делн.

— Это всё, — сказал я без всяких оправданий, просто сообщая факт.

Делн вздохнул и сделал в списке ту же пометку, что и всегда, против той же фамилии в самом низу. Перо скрипнуло по бумаге. Мне стало обиднее от этого скрипа, чем от Ровеновой клички. Ровен хотя бы старался ударить. Делн просто записывал измерение.