Чтение онлайн

— Оставь, — сказал он. — Там сегодня и то и другое.

Я хотел было переписать, но он уже подвинул следующую бирку. На ней чужим почерком было выведено: “Сольне, задняя лестница, не держит после сырости”. Я представил лестницу без света, старую женщину с больными ногами, руку на стене. Камень в моей ладони сразу стал тяжелее — по-человечески, безо всякой магии.

Тойн дал мне почти не помнить до тех пор, пока внизу, на витке, не скрипнула половица и в дверь не сунулась, потоптавшись (дверь своё дело знала), голова.

— Мастер Тойн? — Голос был женский, немолодой, осторожный — голос человека, который не привык подниматься так высоко и не уверен, что ему сюда можно. — Я за светочем. Вы велели нынче зайти.

— Велел, велел. Заходи, Марта, не топчись. — Тойн, кряхтя, полез на полку, где в ряд стояли готовые работы, каждая с привязанной биркой. — Вон твой. Держи.

Женщина вошла — немолодая, в застиранном платке, с натруженными красными руками, какие бывают у прачек, — и приняла светоч обеими ладонями, бережно, как принимают возвращённого из больницы. Поднесла к лицу. На донце камня лежал ровный негромкий свет — такой же, как у тех шести в корзине, только этот уже знал, куда вернётся.

— Светится, — сказала она с таким облегчением, будто не верила до последнего. — А то у нас зимой темень с трёх часов, а малой без света плачет. Свеча-то… свеча дорого, мастер, на свечах не наплачешься. — Она стала развязывать узелок на платке. Медяки внутри лежали столбиком, заранее отсчитанные. Один, два, три. Я успел увидеть, как она большим пальцем проверила крайний, не фальшивый ли, и мне сразу стало неловко смотреть. — Сколько с меня?

— С тебя — медяк, — сказал Тойн.

— Так вы ж говорили — три.

— Я говорил три за новый залом. А тут старый, его мальчик мой поправил, ему недорого. — Он и бровью не повёл в мою сторону.

Обрадоваться Марта не спешила — сперва насторожилась: даровое у нижних не в чести, за дешёвым всегда ходит подвох.

— Это что ж он там поправил, что недорого? — Она поднесла светоч к уху, точно камень мог пожаловаться. — Вы мне, мастер, скидкой глаза-то не отводите. Целый он?

— Целее тебя, — сказал Тойн.

Она посомневалась ещё немного, для порядка, и только тогда отсчитала из узелка один медяк вместо трёх. А оглянувшись, увидела тощего третьекурсника в углу, чужой инструмент перед ним, меловую пыль на рукаве и корзину готовых светочей у колена. Подумала, кажется, не очень долго. Потом кивнула мне делово, как кивают тому, кто сделал работу. Я не нашёлся, что сделать, и кивнул в ответ. Уши сразу стали горячими.

Она ушла, прижимая светоч к груди под платок, к самому сердцу, точно так, как Мира прижимала оберег. На верстаке остался один медяк. Тойн смахнул его в жестяную коробку, где уже звякали такие же, и не сказал ничего торжественного. За это я был ему благодарен.

— Не задирай нос, — сказал Тойн, не глядя. — Один медяк — это один медяк, а не корона. Возомнишь — начнёшь спешить. Спешка кладёт лишнюю каплю. Лишняя капля — это шов. А шов… — он наконец посмотрел на меня поверх линз, — про шов ты и сам знаешь. Сто двадцать три дня, кажется?

Я вздрогнул: ему я про тот зимний шов не рассказывал. Потом вспомнил — Мира. Прошлой осенью она приходила сюда за мной и, пока я собирался, успела выложить старику половину нашей жизни. У неё это называлось «поговорили».

— Сто двадцать три, — подтвердил я.

— Вот и не спеши. — Он опять полез в корзину с битыми. — А теперь, раз ты возгордился на один медяк, посмотрим, как ты справишься с настоящим.

Перед тем как поставить новый камень, он сунул мне кусок вчерашнего хлеба.

— Жуй.

— Я не голоден.

— Врёшь плохо. Жуй. С пустым брюхом тонкую работу делают только дураки и герои. Первые портят камни, вторые потом тоже портят камни, только громче.

Хлеб был сухой, пах полкой и железной пылью. Я откусил, стал жевать, чтобы он отстал. Тойн дождался, пока я проглочу первый кусок, и только тогда поставил передо мной большой гранёный светоч из тех, что вешают над площадями. Помутневший, но не мёртвый. В нём силы было как в маленьком озере: не вычерпать.

— А с этим что?

Я прочёл его и сразу понял, что Тойн со мной играет — мягко, по-своему, как играл всегда. Беда у большого светоча была та же, что у городского заморыша: залом, стравливание, помутнение от старости. Только в малом камне это было как перегнуть нитку. В большом — как сдвинуть промёрзшую дверь плечом. Я видел, что надо сделать. До последнего движения.

Я просто не мог этого сделать.

Чтобы переложить поток в таком озере, мало увидеть связку и иметь ровную руку. Её надо держать всё время, пока перекладываешь, а перекладывать в большом камне долго. Я всё равно начал.

Сперва пошло хорошо. Я нашёл залом, подвёл нить, придержал стравливание. На первый десяток ударов сердца большой светоч даже послушался: мутная сердцевина прояснилась на палец, и сквозь камень проступил настоящий площадной свет, густой, тёплый, чужой. Потом он потянул обратно — без рывка, упрямо, как ведро, которое вроде бы поднял, а оно делается всё тяжелее с каждым шагом.

На двадцатом ударе у меня вспотела ладонь. На тридцатом в ушах зашумело. На сороковом работа кончилась — я держал уже одну собственную глупость. Ещё немного — и я выгреб бы себя в ноль и упал тут же, лицом на верстак, как падают на практикумах те, кто не умеет остановиться. Я отпустил.

Залом тут же лёг обратно — без треска, без издёвки: просто лёг, как лежал до меня. Светоч остался мутным. В этом было хуже всего: мир даже не заметил моей попытки.

— Не могу. — Я сказал это в стол, потому что на Тойна смотреть не хотелось. — Вижу всё. До самого конца вижу, каждое движение. И — не хватает.

Тойн не стал меня утешать. Он подвинул ко мне кружку с водой — молча, не глядя, — и взял большой светоч.

Он сделал то же самое, что пытался сделать я. Нашёл залом. Придержал. Стал перекладывать. Только работал он иначе, чем я ожидал: без мёртвой хватки. Брал — отпускал — снова брал. Пальцы у него под конец заметно подрагивали, губы стали серыми, на виске выступила влага. Он был стар. В нём давно не было бочки. Но в нём хватало привычки не тратить руку там, где работа может постоять сама.

Светоч в его пальцах дрогнул, прояснился и загорелся — большой, площадной свет, от которого в мастерской разом высветлились все углы. На полке обнаружилась пыль. Под верстаком — забытая пуговица. Тойн моргнул от яркости и поставил камень на стол чуть резче, чем нужно.

Он поставил его на стол, рядом с моим починенным городским заморышем. Большой и маленький. Озеро и напёрсток. Оба горели ровно, одинаково чисто.

— Видишь разницу? — спросил Тойн.

— Вижу, — сказал я горько. — В вас хватает. Во мне нет.