Чтение онлайн

А можно было просто поправить.

Я повернулся к стойке с пограничными кристаллами, для виду тронул крайний и вынул «Течь» из-под куртки на ширину ладони. Старый слой Хольта был не моим делом, но я знал его повадку: он принимал лишнее с гордостью старого служаки, пока не ломался. Я нашёл под самым краем место, где обратка цеплялась за ржавую жилку, и мягко подтолкнул её вниз, в пустой отвод. Тихо. Чисто. Никто не обернулся.

Ровен наконец справился с ремнём и победно поднял щит, не зная, что только что избежал удара в плечо. Ирис снова ударила по столпу. На этот раз заслон ответил ровнее, и я убрал «Течь».

Вот так, подумал я. Без шума. Без благодарности. Без того, чтобы объяснять сильным, где у них грубо.

Эта мысль тоже была удобной. Даже слишком. Она позволяла оставить Ирис при её гордости, Ровена при его ремне, Делна при его списках, а себя — в стороне, выше спора. Я назвал это экономией сил.

К полудню я зашёл на рынок за лепёшкой с маком для Миры. День шёл передо мной почти без сопротивления. Бабка у третьей выбоины должна была уронить трость — я подал её раньше, чем трость выскользнула. Зеленщик должен был уронить кочан — я поставил ногу так, что кочан остановился у носка. Водонос крикнул «посторонись» уже в пустое место, потому что я отошёл за секунду до его крика.

Вчера такие мелочи грели — сегодня они складывались в другое.

Бабка, получив трость, прищурилась на меня мутным глазом.

— Шустрый.

— Просто рядом оказался.

Она кивнула, не поверив, и пошла дальше, постукивая по камню. Через двенадцать шагов она должна была остановиться у лавки пряжек и долго выбирать самую дешёвую — я знал даже это. Зеленщик выругался на кочан, потом передумал и сунул мне в руку кривую редиску.

— За ловкость.

Редиска была вся в земле. Я вытер её о рукав и съел, пока шёл к пекарю. Мир вокруг делался почти неприлично подробным: у кого где развяжется шнурок, какая девочка заплачет у лавки пряников, какой торговец прибавит в весах щепоть лишней крупы и оглянется на соседей. Я не мог спасти всех от всего, но мог выбрать.

И это слово было опаснее, чем казалось.

Выбрать — значит поставить палец: этого поправить, этого оставить, здесь вмешаться, здесь пройти мимо. Раньше меня выбирали обстоятельства: малая чаша, чужие оценки, дешёвое железо, Мирина простуда. Теперь я шёл по рынку и сам выбирал, кому не упасть, чему не разбиться, где мир должен стать на полшага аккуратнее.

У лавки пряников девочка всё же заплакала. Я мог предотвратить и это: знал, что пряник с петухом закончится перед её носом. Надо было только купить его раньше и отдать. Но я уже стоял у пекаря, а в голове лежал мост, тонкое место и Воронов замок под камнем. Девочка заревела тонко, обиженно, мать потянула её за рукав, и я отвернулся.

Не всё сразу, сказал я себе.

Слова прозвучали разумно. В суме у меня лежала лепёшка для одной девочки — своей.

Раньше я считал, что мне не хватает силы. Потом — что времени. А сегодня поймал себя на том, что мысленно перебираю уже не свои капли и часы — чужие дни. У этой — трость, у того — помолвка через четыре дня, у Кетиля — порез под тряпкой, который заживёт, потому что я дал ему завтра. Маленькая чашка в груди осталась прежней. Только мерил я уже не ею.

Под вечер я сделал крюк к нижнему парапету.

Кетиль был там — стоял с Гарвеном-лесником, скучал так откровенно, как скучают только люди, которым сегодня ничего не грозит. Гарвен что-то ворчал про мох, Кетиль ковырял сапогом щель между плитами и отвечал невпопад. На руке у него просвечивала сквозь тряпку рыжая точка подсохшей крови.

У лотка с сушёной рыбой я купил самую дешёвую полоску и ел её слишком долго, глядя в сторону парапета.

Вот моя работа, подумал я.

Не светоч и не оберег — человек, который зевает, ковыряет мох и не знает, что должен был умереть иначе.

Я любовался им, как готовой вещью на полке: ровно стоит, держит, не падает. Мысль была мерзкая, я заметил это. И всё равно не отшатнулся.

Кетиль вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня — не узнал, конечно. Для него я был просто долговязым учеником с рыбой в руке, который слишком долго торчит у лотка. Но взгляд всё равно попал под кожу. Я чуть не отвернулся.

Гарвен ткнул его локтем — под парапетом в расселине серел клок мха. Кетиль с видимым страданием присел, чертыхнулся: рука с порезом не сгибалась как надо. Ему досталась скучная работа вместо мёртвой, и радоваться я должен был именно этому — скуке. Я и радовался. И всё равно ждал, что мир отметит победу хоть чем-нибудь: лишним лучом на воде, случайной похвалой, знаком.

Вода текла серая. Гарвен ворчал. Кетиль чихнул от мха.

Никакого знака не было.

От парапета я пошёл к Медному мосту.

Днём мост был шумный и честный: телеги, мокрые перила, две женщины ниже по течению полоскали бельё и били его о камни так сердито, будто бельё было виновато в их браках. Под мостом, в сторону от главной воды, уходила мутная протока; за ней, под плитой, задней стенкой упирался Кривой колодец. Я нашёл глазами место, где кладка сходилась тоньше. Вчера из окна я видел Ворона, уходящего туда. Сегодня у меня под курткой лежала «Течь».

Я облокотился на балюстраду, для виду глядя на воду.

Если лечь вот здесь, локтем к выбоине, «Течь» ляжет ручкой к правой руке. До тонкого места — два с половиной локтя камня и старый шов. Без двери, без ступеней, без палаты: снаружи, через камень. Мысль была красивая.

Я прошёл мост до середины, вернулся, остановился у торговца каштанами, купил горсть самых мелких и остался стоять рядом, пока они остывали. Между двумя балясинами открывался край плиты, под которой уходила протока. Утром вода стояла выше, вечером опускалась на ладонь, и старый шов показывал тёмный язык.

Каштаны жгли пальцы через бумажный кулёк. Я перекатывал один в ладони и раскладывал ночь по кускам.

Прийти после второго обхода дозорных. Не с верхней улицы, там пьяные из медного ряда. Снизу, через арку у прачечных: мокро, зато никто не спит на ступенях. Лечь боком, чтобы со стороны казалось, что меня стошнило после вина. «Течь» вынуть в рукаве, не выпускать свой поток далеко: только слушать, только камень. Четвёртый слой, потом пятый, не глубже.

Пятый, конечно, был глубже, чем следовало.

Я съел каштан, не разобрав вкуса, и поправил расчёт. Хороший план должен иметь место для отступления. Если шов ответит чужим холодом — убрать «Течь», подняться, уйти. Если дозорный окликнет — сказать, что плохо. Если Ворон… На этом месте мысль задержалась.

Если Ворон что?

Я посмотрел на людей на мосту. Женщина с бельём несла корзину на бедре, мальчишка гнал обруч, старик ожесточённо торговался за каштаны из-за одной-единственной монеты. Никакого Ворона. Никакой чёрной фигуры. Только город, который днём был слишком занят, чтобы помнить ночные ходы.