Чтение онлайн

И я решил, что Ворон не придёт туда, где его никто не зовёт.

Я даже проверил её против Тойновых слов — не одиночкой иди, лучше не иди — и тут же нашёл исключение. Я ведь не входил, не трогал дверь, не лез в палату. И главное — я шёл туда не живым потоком: старой вещью, тихой дедовой рукой. На неё у Ворона нет рук.

Так я сформулировал это впервые: на неё у Ворона нет рук.

Фраза легла чисто. Слишком чисто.

Я постоял ещё минуту. Вода внизу несла щепку, щепка крутанулась у сваи и ушла под камень. На миг мне вспомнился поклон у Заводи — дальняя фигура на гребне, вежливая склонённая голова. Кланяются тому, кого увидели.

Мысль стукнула и тут же ушла в сторону — я не удержал её. Удобный мост, тонкое место, «Течь» под курткой — всё это было ближе, теплее, яснее. Поклон не вошёл в схему.

К сумеркам я шёл домой нижним городом. В суме лежала Мирина лепёшка с маком, завёрнутая в чистую тряпицу, ещё тёплая от пекарни. Я представлял, как Мира ахнет и сделает вид, что не очень-то хотела; как разделит на меня, на себя и «на завтра», потому что она умела растягивать хорошее лучше любого мага.

Под этой картинкой лежало другое.

Я отдам лепёшку. Поужинаю. Уложу её. Подожду ровного дыхания. Потом возьму «Течь» и выйду.

Я знал это уже на мосту. Только не поворачивался к этому лицом. Лепёшка была настоящая, тёплая, в руке. Ночной мост был потом. Тойново предупреждение — ещё дальше. Мирина будущая просьба не ходить ещё не прозвучала, значит, её можно было не слышать заранее.

Над нижним городом зажигались первые окна. Я шёл к своему и нёс тёплую лепёшку так бережно, будто именно её боялся уронить.

Мира открыла мне дверь, посмотрела и сразу прищурилась.

Я ещё держал в руках тёплую лепёшку с маком. От неё пахло печью, сладким тестом и тем коротким счастьем, которое надо есть сразу, пока не остыло. Я поднял свёрток повыше, как щит.

— Смотри, что принёс.

— У тебя глаз нехороший, — сказала Мира.

Лепёшка не сработала: Мира смотрела мимо неё, мне в лицо.

— Какой?

— Блестящий, — она пожевала губу, подбирая. — Как у того, кто задумал глупое и уже сам себе разрешил.

— Сильное обвинение для человека с лепёшкой.

— Лепёшки преступления не отменяют.

Она всё-таки взяла свёрток. Пальцы у неё были в муке: значит, она сама что-то пыталась месить и бросила, услышав мои шаги. На столе стояла плошка с недорезанным луком, рядом лежал нож, слишком большой для её руки. Мира поставила лепёшку на середину стола, развернула тряпицу и только после этого снова посмотрела на меня.

— Ты куда-то собираешься?

— Домой я уже пришёл.

— Алекс.

Она сказала имя коротко, без привычного торга. Так она говорила, когда была совсем маленькая и слышала внизу чужие шаги после гибели родителей: не плакала, не звала, только проверяла, на месте ли я.

Я снял куртку. «Течь» под ней легла вдоль ребра тонким, тёплым, почти живым давлением. Я повернулся так, чтобы Мира не увидела свёрток.

— Не собираюсь.

Ложь вышла ровная. От этого стало хуже. Настоящая ложь не обязана дрожать в голосе; иногда она ложится гладко, как хорошо выглаженная ткань, и именно поэтому её труднее стерпеть.

Мира помолчала, потом взяла нож и стала делить лепёшку. Себе — маленький кусок, мне — большой, третий, аккуратный, завернула обратно на завтра. На маке остался след её большого пальца.

— Ты только не ходи никуда сегодня, — сказала она в стол. — Не знаю куда. Просто не ходи. Обещаешь?

У меня было время сказать правду.

Сказать: Тойн дал мне вещь, которую нельзя брать одному. Сказать: под Медным мостом есть тонкое место, и я хочу прочесть то, что читает Ворон. Сказать: я боюсь меньше, чем надо, и поэтому ты права.

Я взял свой кусок лепёшки.

— Обещаю.

Мира подняла глаза и поверила не сразу. Сначала она слушала, как я жую, как ставлю кружку, как двигаю табурет. У неё был свой способ проверять меня: не смотреть прямо — ждать, где я сделаю лишнее движение. Я ел осторожно, пил осторожно, шутил в правильных местах.

— Покажи, что у тебя под курткой, — сказала она вдруг.

Я чуть не посмотрел на крючок у двери.

— Куртка под курткой.

— Алекс.

— Мира, там ничего для тебя.

— А для кого?

Вот на такие вопросы взрослые люди и попадались. И попадались не на сложные, где надо знать древние швы и тайные двери, — на простой детский вопрос: если не для меня, то для кого?

Я взял кружку обеими руками. Горячая глина помогла лицу остаться обычным.

— Для Тойна. Он дал работу на завтра.

Это была почти правда. Завтра у Тойна действительно была бы работа, если бы я не вышел ночью. И «почти» оказалось удобным: оно встало между мной и Мирой тонкой стенкой, через которую я сам себя видел не совсем лжецом.

Мира поддела ногтем маковое зерно, прилипшее к столу.

— Ты когда говоришь "на завтра", у тебя голос становится как у Бричена, когда он обещает дверь починить.

— Бричен когда-нибудь её починит.

— В другой жизни, — сказала Мира.

Крошка застряла у меня в горле. Она не знала, что сказала. Конечно, не знала. Мира подула на прилипший мак и сдвинула его к остальным крошкам, а я сидел и держал кружку так крепко, что пальцы заболели.

— Вдова Сольна сегодня вышла на крыльцо, — сказала Мира наконец. — Без палки.

— Врёт.

— Я видела.

— Тогда палка обиделась.

Мира фыркнула, но не так, как обычно. Половиной рта.

Она рассказала про кота-капитана, который опять проиграл собаке Бричена и сделал вид, что это был манёвр; про дочку зеленщика, у которой пирог поднялся только с одного края; про то, как соседская малышка пыталась научить курицу сидеть на команде. Я слушал, правда слушал. В этом и была мерзость: часть меня сидела за столом, грела пальцы о кружку и любила этот вечер, а другая уже лежала на Медном мосту боком к выбоине, с «Течью» в рукаве.