Чтение онлайн

Тойн ждал в мастерской, а вовсе ещё не у Старого города. Сначала он заставил меня выложить на верстак всё, что я беру: обрывок старой руноработы, тонкий медный крючок, две вощёные нити, мел, ножик для грязи из трещин, сухарь. Осмотрел эту кучу так, будто перед ним разложили мои будущие ошибки.

— «Течь» не берёшь, — сказал он.

— Не беру.

На верхней полке спокойно лежала промасленная тряпка. Я старался на неё даже не смотреть, и это почти получалось. Тойн заметил.

— Хорошо. Значит, сегодня ты хотя бы без красивой дури в руках.

— С некрасивой.

— Некрасивая иногда живее доводит домой. — Он сгрёб мою кучу к краю верстака, но карту доставать не спешил. — Теперь скажи зачем. Вот узнаешь ты, что он видит твои стежки. Что ты с этим знанием станешь делать послезавтра?

Я открыл рот и закрыл. Послезавтра у меня начиналось там, где я ещё не был.

— Вот и я об этом, — сказал Тойн и только тогда достал из ящика старую карту северного выхода, где бумага в сгибах потемнела от пальцев. Мы стояли плечом к плечу над верстаком, и Тойн водил ногтем по переулкам.

— Здесь не пойдёшь. Сторожка. Здесь собаки. Здесь камень мокрый, но стена прикрывает от верхнего окна. Упадёшь — кричать не станешь, я тебя всё равно не услышу. Понял?

— Понял.

— Если к третьим петухам не вышел, я не геройствую.

Я поднял глаза. Тойн смотрел жёстко, без своей обычной кривой усмешки.

— Я иду к Мире, — сказал он. — Запираю дверь. Сижу. Если надо, вру, что ты у меня. Это мы сейчас проговариваем, чтобы ты по дороге не придумал, будто старик полезет тебя вытаскивать и потому можно рисковать щедрее.

Слушать это было неприятно. Значит, сказано было правильно. Я потянулся поправить мел, и Тойн накрыл мою руку своей.

— Не прячься в порядок, — сказал он. — Повтори.

— Проговариваем, — сказал я.

— Повтори.

Я повторил, хотя и без всякой охоты. Сначала гордость дёрнулась, как пойманная рыба: из нас двоих только я видел этот год трижды. Потом я увидел его руку на краю верстака — старую, жилистую, с пятнами масла на костяшках и ожогами, которые никаким утром никуда не откатывались. Петли у этой руки не было. Если он потеряет меня этой ночью, то потеряет один раз и навсегда.

— Если к третьим петухам я не вышел, — сказал я, — вы идёте к Мире. Запираете дверь. Меня не ищете, не зовёте и не геройствуете.

— И?

— И если я начну рассказывать, что можно успеть ещё одну мелочь, вы бьёте меня по затылку и ведёте домой.

Тойн впервые за вечер усмехнулся.

— Бить по затылку — это я умею.

После этого он заставил меня съесть половину холодной лепёшки прямо в мастерской. Я возмутился: вылазка на один выступ, а он собирает меня как в поход на пустошь. Он сказал: «У людей, которые падают от голода на обратном пути, всегда были очень умные планы». Спорить с ним было трудно, потому что во втором кругу я действительно едва не сел под стеной и чуть не уснул лицом в собственный рукав. Тойн того круга не помнил, но угадывал слишком много.

Он сложил карту, сунул её мне под куртку, потом передумал и забрал обратно.

— Нет. Карта пусть у меня. Ты и так слишком много носишь в голове.

К северному выступу я подошёл за две ночи до Ворона.

Старый город там пах мокрым известняком, травой в щелях и железом от дальних решёток. Луна сидела низко, за зубцами стены, и мазала камень жидкой серой грязью. Я шёл тёмной стороной, как показал Тойн: мимо пустой сторожки, под нависшей аркой, через место, где вода с крыши капала точно за воротник. На третьей капле я едва не выругался вслух, поймал себя за зубы и пошёл дальше с мокрой шеей и очень высоким мнением о тайных вылазках.

Тойн остался у выхода из Старого города. Я видел только тонкую щёлку его фонаря под полой плаща, и этого хватало. Помочь рукой он мне отсюда не мог, зато он знал, где я, — а я знал, что обязан вернуться сам, пока ему и Мире никого еще не приходится собирать по молчанию.

Северная связка сидела у основания выступа, низко, почти у земли. Снаружи — камень с мхом и двумя старыми скобами. Внутри — тугая, усталая работа тех, кто строил Кальдер надолго. Я присел, упёрся плечом в холодную кладку и вынул мёртвый осколок из Тойнова хлама.

Осколок был ничей, и в этом была вся надежда: ни моего потока в нём, ни моей живой руки, ни моего запаха для того, кто однажды уже пил меня через «Течь». Мёртвая железка, через которую можно тронуть шов сбоку, как трогают горячую ручку через тряпку.

Читать глубоко я не стал — тронул только край, то место, где старая нить истончилась и через две ночи должна была лечь под Воронов палец. Крючком вычистил грязь из трещины. Мелом поставил на камне три точки — для рук, чтобы в темноте к ним возвращаться; магии в меле никакой. Потом положил осколок на первую точку и дал связке привыкнуть к чужому холоду.

Связка шевельнулась — в потоке это было похоже на сонного старика, который повернул голову к двери.

Я убрал осколок и замер. Дышать пришлось через нос, медленно, хотя нос как раз чесался от каменной пыли. Надо мной что-то скребануло. Камешек? Нога? Я пересидел боль в колене, пересидел желание повернуть голову, пересидел собственный пульс. Скребануло ещё раз, и по откосу покатился сухой щебень. Я переждал и это. Ворон этой ночью работал под колодцем, по расписанию, а расписание у него держалось крепче моих нервов. Я почти улыбнулся и тут же запретил себе улыбаться: расписание — полезная вещь, пока не начинаешь ему молиться.

Снизу донёсся кашель. Обычный, человеческий, простуженный. Я знал этот кашель: сторож у северного выхода пил кислую настойку и через час после полуночи всегда выходил к стене, потому что от настойки его тянуло на воздух. В прежних кругах эта подробность была бесполезной. Сейчас она легла поперёк горла: подними он фонарь выше — и увидит человека, сидящего у кладки с крючком в руке. Тогда никакой Ворон уже и понадобится: лучший мой осторожный план испортит обычный сонный сторож.

Я накрыл мел ладонью, прижал локоть к боку и стал ждать. Сторож прошёл внизу, шаркая сапогами. Остановился. Сплюнул. Проговорил что-то сердитое про мокрую стену и начальство, которому тепло. Свет от его фонаря прошёл по нижним камням, добрался почти до моего ботинка и соскользнул вниз. У меня затекла ступня. Я сидел камнем. Вся моя новая мудрость, оба моих умирания, вся выученная ночная карта свелись к тому, чтобы терпеть чешущийся нос, каплю за воротником и собственный локоть, который хотел дрогнуть раньше меня.

Сторож ушёл. Я отсчитал ещё двадцать ударов сердца, потом ещё десять, и только после этого вернул осколок на первую точку.

Второй раз связка приняла осколок спокойнее. Я подвёл через него тонкий виток — простой, рабочий, без всякой красоты — и добавил одну каплю туда, где старое держалось на одном упрямстве. Резерв кончался быстро, как всегда; пальцы стали деревянными, плечо занемело от камня, под ногтем большого пальца саднило от медного крючка. За большим я и не тянулся: мне хватало одного стежка и одного вопроса.