Чтение онлайн

Писать словами было нельзя: бумага в нашем доме читалась всеми, у кого есть глаза, а у Миры глаза были везде. Я взял старый ящичек из-под протяжки, перевернул и стал вести опись на его дне — воском, по-цеховому: дата зарубкой, событие значком. Кривая времянка — крючок с перекосом. Ночь тишины — пустой кружок. Три точки — три точки. Чужой бы увидел перечень железок, которые я будто бы собираюсь починить. В каком-то смысле так оно и было.

Четвёртого вопроса я ждал три дня. Он пришёл на четвёртый, и я нашёл его не в городе.

Я нашёл его в себе — по тому, как у меня испортилось утро. Бывает такое чувство у мастера: ходишь вокруг верстака и знаешь, что в мастерской что-то не так, раньше, чем найдёшь что. Я проверил дом — цел. Оберег на Мире — тёплый, ровный. Тойн — открыл лавку, как всегда, я видел его ставни с моста. И только на коротком, в десять ударов сердца, касании после полудня я понял, что изменилось.

Дверь под Кривым колодцем стояла открытой.

Не настежь — на ладонь, как тогда. Каменная пробка, которую он всегда задвигал за собой плотно, гладко, без щели, теперь была отведена ровно настолько, чтобы щель читалась. А от щели, вверх по кладке, к мосту, к людным местам, тянулась тонкая, почти ласковая нить-указатель. Я знал эту нить. По такой я однажды пошёл — у неё на конце был узел, и узел дошёл мне до горла, и в ту ночь я в первый раз услышал, как считает то, что считает.

Вот я, говорила нить. Посмотри. Дверь открыта.

Я сидел на тумбе у моста, держал на колене недоеденный сухарь и смотрел на воду. Сухарь успел размокнуть от мокрых пальцев, хотя дождя не было. Руки у меня не дрожали — я давно выучил их не дрожать. Дрожало что-то глубже рук, чему я так и не подобрал названия: то место, которым помнишь собственную смерть. Палату за этой дверью я знал лучше, чем нашу комнату. Круглый свод. Пыль длинными языками. Скамья, ящик, костяная игла. Я умер там — медленно, считая вдохи, глядя, как чужая спина работает над городом. В этом круге я не спускался туда ни разу. И он звал меня именно туда — в место, которого нынешний я знать не мог.

В этом и была проверка — самая чистая из всех.

Новый читающий — любопытный мальчишка с тонким глазом, каким я притворялся, — пошёл бы по нити. Не сразу, осторожно, но пошёл бы: открытая дверь зовёт умных, он сам мне это объяснил когда-то, стоя в шаге от моего горла. Осторожный наблюдатель, выследивший его работу за месяцы, — не пошёл бы и затаился. А тот, кто знает, что за дверью, — тот не подойдёт к ней на сто шагов. Три разных человека, три разных следа. Он разложил один вопрос на три ответа и ждал, который я выберу.

Я выбрал четвёртый. Но прежде случилось то, что отняло у меня выбор по-настоящему.

Вечером я пошёл к Тойну — день был оговорённый, при свете, через лавку — и не дошёл.

У лавки канатчика, нашей, под нашими окнами, на чугунной скобе, к которой Бричен подвязывает товар, лежала слушающая нить.

Сам Бричен стоял тут же и вязал к этой скобе бухту пеньки — широкими, привычными движениями, в полупальце от неё. Он делал это лет сорок, каждый вечер, и нить, конечно, читала его насквозь: и узлы его, и ворчание, и запах смолы, и то, как он трижды дёргает бухту, проверяя. Слушала — и пропускала мимо: не тот.

— Чего встал? — спросил Бричен, не оборачиваясь. У него тоже были свои уши, человеческие, сорокалетней выучки. — Помочь хочешь или учишься, как надо?

— Учусь.

— Учись. — Он дёрнул бухту в третий раз. — Только у меня не учись, у меня всё неправильно. Зато держится.

Я постоял рядом ещё немного — ровно столько, сколько стоит сосед, которому лень подниматься домой, — глядя, как его руки ходят вокруг чужого уха, не зная о нём. Потом пошёл внутрь, по лестнице, и только за дверью, спиной к косяку, разрешил себе понять, что увидел. Нить была поставлена дня два как. Два дня я ходил мимо, здоровался под ней с Бриченом, поднимался по своей лестнице — и не слышал. Найди я её в первый же вечер, я знал бы, с какого края города идёт гроздь. Я не нашёл её в первый вечер: мой короткий глоток, десять ударов сердца в случайный час, берёг меня от его глаз — и проедал мои собственные. У осторожности оказалась своя цена, и платил я её, как все настоящие цены, не глядя. Нить была тонкая, пассивная, без узла: ухо. Она не искала меня. Она просто слушала дом — наш дом, подъезд, лестницу, дверь, — как слушают все дома подряд вдоль улицы, потому что таких нитей я потом, перебирая в памяти дорогу, насчитал ещё две: у пекарни и у колодезного сруба. Он развешивал уши по нижнему городу гроздьями, веером, не зная, где именно, — но зная, что где-то здесь: его наблюдатель ходил по этим улицам, покупал этот хлеб, сворачивал в эти переулки.

Кольцо было ещё широкое. Оно сужалось.

Мира сидела за столом и решала, по её выражению, важную задачу: распределяла камешки по старшинству после вчерашнего бунта.

— А у Бричена на скобе кто-то шнурок повязал, — сообщила она, не оборачиваясь, тоном дежурного, сдающего пост. — Тонкий, серый, на удавочку. Я потянула, а Бричен говорит: не трожь чужое, может, мерка чья. Скучная у вас улица. Даже шнурки чужие.

Пальцы у меня остановились на застёжке куртки и закончили движение на один вдох позже, чем должны были. Она его трогала. Тянула. Ухо, которое слушает наш дом, подержала в пальцах одиннадцатилетняя девочка — и оно её пропустило: не та. Оно искало слушающего, не светящего. Повезло, что он ищет уши. Дальше этой мысли я себя не пустил.

— Ты стоишь, как гость, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Гости стоят у двери, когда боятся наследить. Ты наследил?

— Ещё нет.

— Тогда садись.

Я сел. И за ужином, между её отчётом о камешках и спором о том, надо ли коту имя (кот был не наш, но это считалось мелочью), я решил то, что решил. Ждать пятого вопроса было нельзя. Пятый вопрос он задаст не камню. Он задаст его кому-нибудь, кто отвечает криком. Вчера его ухо держала в пальцах Мира. О том, каким может выйти шестой вопрос, я запретил себе думать.

Тойну я выложил всё назавтра: дверь, нить от двери, уши по кварталу, скобу под нашими окнами. Чертёж лёг на верстак рядом с моей восковой описью — старик потребовал и её, проверил зарубки, как проверяют чужой счёт, и кивнул.

— Говори, что задумал. По лицу вижу, что задумал.

— Ответить. Самому, первым, на моих условиях. — Я разгладил чертёж ладонью. — Любой ответ, которого он ждёт, сужает ему круг: пойду — возьмёт, спрячусь — начнёт перебирать дома, и тогда уши дойдут до скобы. Но есть ход, которого нет в его раскладе. Прийти к двери — и не войти. Оставить ответ на пороге. Его языком, его манерой — нитью. И подписаться своей мерой, не стирая. Сказать: я знаю, что это за дверь. Знаю, что за ней. Не войду. Говорить — говорю.

Тойн молчал долго. Ложка в клею стояла торчком, забытая.

— Ты понимаешь, что отдаёшь, — сказал он наконец. Без вопроса.

— Понимаю. Сейчас у него три гипотезы, и я мешаю ему выбрать. После этого останется одна. Человек, который знает его палату, не побывав в ней. Невозможный человек. Я отдаю ему уверенность.

— Зачем?

— Затем, что уверенный перестанет спрашивать. — Я постучал пальцем по чертежу, по точке у нашей лавки. — Его вопросы уже стоят под Мириным окном, мастер. Пусть лучше он знает невозможное про меня, чем возможное про неё. Невозможное — это моя ноша. Я к ней привычный. Дом к ней не привычный.

— А если уверенному ты станешь не нужен живым?

— Тогда он снял бы уши и поставил узлы. Уши ставят на того, кого хотят слушать долго. — Я сказал это твёрже, чем знал. — Он не дослушал. Я ему интересен недослушанным.

Тойн взял мою опись, повертел, положил.

— Один ход ты в этой игре уже проигрываешь, — сказал он. — Сам. Добровольно. Понимаешь хоть, что после такого хода отыграть назад нельзя? Сейчас ты для него загадка. Станешь — ответом.

— Загадку решают, — сказал я. — С ответом разговаривают.