Чтение онлайн

Может, ближе.

Эту мысль я задавил подушкой, потому что от неё хотелось встать и проверить засовы, а вставать было нельзя: моё окно темнело на улицу, как все окна, и должно было темнеть, как все. На полу у двери лежала Мирина тряпичная мышь, брошенная вечером после спора с камешками. Если бы я встал, я бы наступил на неё или обошёл. И то и другое стало бы следом: вот здесь ты испугался настолько, что нарушил комнату.

Около третьих петухов внизу, у Бричена, скрипнула балка. Та самая, его недоверенная, которая скрипела во всех кругах в сырую погоду, в одном и том же месте, от одного и того же сквозняка. Я знал этот скрип, как знал голос молочника. И всё равно тело село в постели раньше головы — само, рывком, с сухим ртом, с готовыми руками. Я сидел в темноте и слушал ушами, по-человечески, как слушает любой перепуганный мальчишка: балку, ставню, улицу. Балка скрипнула ещё раз и затихла. Сквозняк. Сырость. Никого.

Мира за занавеской перевернулась на бок.

— Алекс? — сонно сказала она.

— Спи, — ответил я шёпотом.

Она послушалась не сразу. Тишина между нами тоже была ловушкой, только маленькой, домашней: скажи больше — и она проснётся, не скажи — и останешься в ней один. Я выбрал второе. Через несколько вдохов её дыхание снова выровнялось.

Ложился я долго, по частям. Вот, значит, как это устроено, думал я в потолок: он ещё ничего не сделал — просто помолчал ночь, — а я уже вскакиваю от балки, которую слышал сотни ночей. Тишина оказалась работой не хуже узла.

За занавеской ровно дышала Мира. Я считал её дыхание вместо города — сорок вдохов, восемьдесят, сто шестьдесят, — и где-то на третьей сотне понял, что это, оказывается, тоже способ пережить ночь. Не самый плохой из тех, что я знаю.

К рассвету тишина внизу кончилась. Он вернулся — буднично, серединой хода, как возвращается мельничный стук, — и довёл до конца какую-то мелкую снятую связку, словно отлучался по нужде, а не выворачивал город наизнанку своим отсутствием.

Я не качнулся. Всю ночь — ни разу. Если у второго вопроса был ответ «здесь», я его не дал.

Днём я пошёл к цистерне.

Не пойти было нельзя: дела мои лежали через неё, и менять дороги после такой ночи было бы тем же ответом, написанным с другого конца. Я шёл своим шагом, со свёртком воска под мышкой, гуляка гулякой, и у водосбора, не останавливаясь, взял кладку одним взглядом — глазами, не потоком.

И увидел.

На сером камне, у самого основания, где четыре дня назад лежал брошенный шов, стояли три точки мелом. Маленькие, в ряд, на ладонь друг от друга — точно такие, какие я ставлю себе для рук, когда работаю в темноте. Мел успел взять влагу у камня, но ещё не поплыл. Его поставили ночью, после тишины. Мой приём. Моя манера: три, не две и не четыре, на ширину моей ладони.

Он нашёл их на северном выступе — стёртые, я думал, начисто. Прочитал по тени, по жирному следу мела в порах камня, по чему-то ещё, чем читают такие, как он. И повторил здесь — аккуратно, в ряд, чужим мелом на чужой стене, как повторяют за иностранцем приветствие на его языке.

Я прошёл мимо, не сбившись с шага. Свернул, где сворачивал всегда. Отдал воск, кому нёс. И только на Медном мосту, на середине, над серой водой, позволил себе додумать то, что несло меня от самой цистерны, как несёт холодная вода.

Слово «охота» сюда не ложилось: загоняют дичь. Дичью я был у него дважды, и оба раза это кончалось узлом и тьмой, и это я хотя бы понимал. Теперь было другое. Вопрос у пекарни остался без ответа; ночь тишины осталась без ответа; и тогда он, не зная ни лица, ни имени, ни числа моих дней, поставил три мелованные точки. Это была подпись под чужим почерком: вижу, как ты работаешь. Узнаю. Продолжай. Со мной заговорили на моём языке.

Внизу подо мной шла серая вода, семь пролётов держали мост, город пах хлебом с холма — чужим, привозным, дорогим. Где-то за стеной лежала межа, которая не лжёт никому. Где-то подо мной терпеливый человек вёл свою тетрадь, и в этой тетради со вчерашнего дня была страница про меня.

Охоту я бы пережил — охоту я уже переживал. Это было хуже охоты и спокойнее её: меня изучали. Так я сам изучал чужую работу, прежде чем решить, чинить её, обойти или распустить. Я стоял на мосту, смотрел в воду и впервые понимал до конца, что чувствует шов под линзой.

С моста я свернул не к дому — к Тойну. Договор у нас с некоторых пор покрывал и это: о всяком новом ходе того человека старик узнаёт в тот же день, при свете, через лавку. «Чтобы, если я однажды начну путаться в том, что вижу, рядом был кто-то, кто помнит, что я видел раньше», — так я ему это объяснил. «Чтобы ты вслух слышал, как оно звучит, — перевёл Тойн. — Половина дури дохнет от произнесения».

Он мешал клей на маленьком огне, когда я рассказал про три точки. Мешать не перестал — только ложка пошла медленнее.

— Мел, — сказал он наконец. — Твоим манером.

— Моим.

— И что это, по-твоему?

— По-моему, он вежливый. — Я сел на свой табурет в углу, и табурет привычно скрипнул под правой ногой. — Капкан был у пекарни. Тишина была позавчера. Это третье — приёмка. Так смотрят чужую работу, когда прикидывают, звать ли мастера в дело или гнать со двора.

Тойн снял клей с огня и долго вытирал руки, хотя руки у него были чистые.

— Когда я был подмастерьем, — сказал он, — у нас на цеху был старик, который вот так же принимал работу новеньких: молча, метками, без единого слова. Хорошим это кончалось для тех, кого он звал. Знаешь, что было с теми, кого он не звал?

— Что?

— Ничего, — сказал Тойн. — В том и дело, что ничего. Он просто переставал ими интересоваться. — Старик посмотрел на меня поверх линзы. — Бойся не меток, мальчик. Бойся дня, когда они кончатся. Пока он пишет — он читает. Пока читает — не режет.

— Утешили.

— Я не утешаю. Я меряю время. — Он сунул мне в руки горшочек с клеем, чтобы не шёл пустым: Мире, мол, для её камешков, всё равно выпрашивает. — Иди домой засветло. И, Вереск… — он окликнул уже от верстака, не оборачиваясь. — Записывай за ним. Всё, что он тебе пишет. Однажды эта переписка станет уликой — в одну сторону или в другую.

Дома Мира сидела на пороге и перебирала свои камешки — дорожный, мой, лежал отдельно, на ступеньке, на самом солнце.

— Грелся, — объяснила она. — В кармане у тебя темно. Пусть хоть тут погреется, пока ты ходишь.

Я сел рядом с ней на порог. Камешек был тёплый, как ладонь. Я подержал его и убрал в карман — в левый, на его место.

— Опять уходишь? — спросила Мира, не поднимая головы.

— Нет. Сегодня — никуда.

— Хорошо, — сказала она камешкам. — Слышали? Сегодня все дома.

Камешки выслушали и, надо думать, приняли к сведению: у неё в хозяйстве слушались даже камни.

Тетрадь я завёл в тот же вечер — Тойн сказал «записывай», а я слишком хорошо знал цену его редким приказам, чтобы тянуть.