Чтение онлайн

Когда работа легла, мне захотелось сделать ещё пол-оборота.

Там было место. Я видел, как можно: чуть глубже, чуть плотнее — и Ворон уже не просто заметит, а споткнётся. На миг сладость поднялась к горлу: вот оно, можно ведь и мешать, можно сдвинуть его ночь, можно…

Я вынул осколок.

Руки тряслись, и холод был тут ни при чём.

«Один вопрос, — сказал я себе. — Война подождёт».

Следы я стирал плохо и долго. Соскрёб мел. Размазал грязь в трещине. Дунул на каменную пыль и тут же закашлялся в рукав — хороший тайный мастер, ничего не скажешь. Осколок я приберегал напоследок — и напоследок он выскользнул из озябших пальцев и ушёл в щель под кладку, глубоко, не достать ни крючком, ни ножом.

Я простоял над щелью дольше, чем имел право стоять. Мёртвая железка, ничья, из кучи хлама. Всю дорогу до выхода я уговаривал себя, что она ничья, — и сам слышал, как торгуюсь. Со стороны камень снова стал камнем, мох — мхом, а мой стежок спрятался там, где его мог найти только тот, кому он предназначался.

На обратном пути я дважды сбился с Тойнова маршрута. Первый раз — когда решил срезать через узкий проход у высохшего желоба и в последний момент разглядел свежую верёвку поперёк колена: дворовые мальчишки сушили сеть, ловушкой тут и не пахло, но упал бы я громко. Второй — когда услышал из глубины Старого города далёкий мерный ход и почти повернул туда: сперва вниманием, а за вниманием уже тянулись и ноги. Руки сами просились к потоку — проверить, сравнить, убедиться.

Я остановился посреди тёмного проулка и шёпотом, вслух, сказал:

— Один вопрос.

Слова показались глупыми. Зато сработали. Я пошёл к выходу.

У выхода Тойн поднял фонарь на полпальца. Карта у него в руке была сложена вчетверо, с белыми заломами по сгибам.

— Живой?

— Пока да.

— Умный?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока нет ответа.

— Хоть это понимаешь.

Мы спустились в нижний город молча. На середине пути Тойн сунул мне в руку сухарь.

— Жуй. У тебя лицо такое, будто ты опять решил обходиться без тела.

Я жевал. Сухарь был каменный, зато рот был занят делом, и я так и не начал рассказывать старику, что всё прошло хорошо. Рассказывать было рано: хорошо или плохо — это становилось известно через две ночи.

Ответ пришёл точно вовремя. Я сидел у окна. Мира спала за занавеской, но перед тем трижды спросила, вернулся ли Тойн домой, и на третий раз заставила меня сказать полным предложением: «Тойн дома, я видел, как он закрыл дверь». После этого разрешила себе уснуть.

Внизу, под городом, Ворон шёл к северному выступу.

Сначала всё шло как всегда: дальний ровный ход, пауза у первой плиты, короткое касание к боковому шву. Потом его поток дошёл до моей ночной работы.

И сбился.

Без обвала, без вспышки — просто ровная линия на одно мгновение стала короче, будто человек, привыкший брать со стола кружку, взял рукой воздух. Я сидел в темноте, босыми ногами на холодном полу, и эта короткая пустота прошла по мне сильнее удара.

Он заметил. Я не встал, и это было главное. Дверь стояла в трёх шагах, куртка висела на спинке стула, Тойн жил через два квартала, если бежать переулком. Всё тело предлагало немедленно что-нибудь сделать: предупредить, спрятать, исправить, сорвать — хоть ползком, хоть зубами. Я сжал пальцы на подоконнике так, что под ногтем снова заныло вчерашнее.

За занавеской Мира перевернулась во сне. Договор. Я остался.

Ворон у выступа не торопился. Связку он снимать не стал и злиться тоже не стал — злость в потоке шумит, а он был тих. Он развернул работу шире обычного и пошёл по моему стежку медленно, виток за витком, как Тойн водит ногтем по трещине, прежде чем сказать, где я схалтурил.

Мёртвый осколок меня не спрятал. Он нашёл его почти сразу — выщупал в щели, где тот лежал, как выпавший зуб, и забрал себе: теперь у него была не только царапина, но и брошенный чужой инструмент. Углы вышли слишком чистые, способ — слишком мой: подпереть сбоку, без нажима, с оглядкой на красивый ход, на котором я однажды уже умер. Имени в стежке не было. Зато была повадка, а повадка для мастера — почти подпись. Ворон читал руку.

Я вдруг понял, как это выглядит с его стороны, — понял рабочим чувством, каким мастер понимает мастера. Ты много лет разбираешь старый механизм, винт за винтом, не ломая лишнего. Знаешь, где скрипнет, где сопротивление пойдёт туже, где металл устал. И однажды приходишь к очередному винту, а на нём чужая царапина — аккуратная, со смыслом. Чужой мастер не просто побывал здесь: он знал, какой винт ты возьмёшь следующим, и успел подложить под него тонкую шайбу.

Потом он выбрал самый плохой для меня ход.

Он оставил мой стежок на месте — обошёл его, как обходят улику, которую хотят показать себе ещё раз при хорошем свете. И вместо того чтобы идти дальше, к западной цистерне, повернул назад, вверх по своей старой работе, к местам, куда по расписанию возвращаться было незачем.

Я слышал, как он проверяет снятое неделю назад. Потом — месяц назад. Потом глубже. Его ровность стала другой: так ровен мастер, который понял, что ночью в мастерской кто-то был и положил инструмент не на то место.

Ответ оказался короче всех моих расчётов.

Лица моего он не знал, имени тоже, про петлю и подавно. Но ему хватило одной чужой шайбы под своим винтом, чтобы поднять голову.

Я сидел до рассвета. Иногда его поток уходил так далеко, что я терял его среди камня и воды; потом находил снова — ровный, холодный, ищущий. Охота на меня ещё не началась, он просто проверял мир вокруг своей работы. Легче от этого не становилось. Вчера мир вокруг его работы был пуст. Сегодня в нём появился след.

Под утро он вернулся под колодец. Ровность собралась обратно: человек умел держать себя в руках. Только теперь эта ровность слушала.

Мне нужно было к Тойну — сказать: заметил; сказать: теперь и ты под краем; сказать хоть что-нибудь, потому что сидеть с этим знанием одному было хуже, чем сидеть с ночным холодом в пальцах. Я поднялся уже после рассвета, когда улица начала сереть, и тут Мира кашлянула за занавеской. Она не проснулась — просто напомнила, что в доме есть человек, который вчера взял с меня слово возвращаться без удобных отговорок. Рука осталась на спинке стула. Куртка висела в двух пальцах от неё. Я сел обратно.

К Тойну следовало идти днём, через лавку, при открытых ставнях, сказав Мире: «я к мастеру, вернусь к ужину». Новый страх очень хотел старых привычек — тайком, быстро, одному. Пришлось держать его за ворот.

До этой ночи предзнание казалось мне темнотой, в которой я стою один и вижу чужие фонари. Теперь у темноты появилась вторая пара глаз. Для всех в Кальдере я был последним Вереском, мальчишкой с малым резервом. Для него одного моё знание теперь горело на лбу.

Утром я доплетал Мире оберег заново, потому что в этом кругу ему всё равно полагалось быть свежим. Пальцы слушались плохо: вчерашний холод остался в суставах и уходить не спешил. Мира стояла рядом и смотрела, как я затягиваю завязь.