Чтение онлайн

– Так вы разве в самом деле торгуете?
– спросил Заремба, немножко шокированный, пряча мешки с золотом в ящик.

– Эта профессия приносит большие барыши и дает мне возможность заодно служить нашему делу, - ответил татарин, выбрасывая из лубков на пол дорогие материи, из-под которых извлекал какие-то тяжелые, длинные предметы в байковых чехлах.
– У меня тут привезено пятьдесят ружей, надо доставить их полковнику Гроховскому в Парчев.

– Да, уж и сказочные лубки!
– воскликнул Заремба, страшно обрадовавшись и оглядывая ружья чуть не с благоговением.
– Настоящие марципаны! Этого-то нам больше всего недостает. Новехонькие, - понюхал он стволы, - а уже пристрелянные! Дорого, должно быть, стоят?

– По червонному целкачу на магарыч, - мне коран запрещает пить вино и угощать им. Удружил я в нужде одному гренадерскому офицеру. Дела мало мне до того, откуда он взял ружья! Не мой грех, не мое покаяние. Есть и мешочек с тысячью первосортных кремней.
– Он уложил ружья в один короб, сложил товары в другой и собрался уходить.
– Квартирую на почтовом дворе. Часто бываю в разъездах, - поставляю фураж в лагеря "союзников". Но конюх остается при запасных лошадях, он мне даст знать - явлюсь по первому требованию. Командир настаивал, чтобы ружья сейчас же отправить.

– Есть у меня монах, который ездит со сборами. Он их завтра отвезет.

Беляк не хотел принять никакого угощения и ушел. Заремба приказал скорее запрягать и, нагрузив все карманы золотом, поехал к подкоморию Зелинскому, к которому уже заезжал по приезде, но не застал его.

Подкоморий Зелинский проживал на Виленской улице, в небольшой усадьбе, и, к счастью, оказался дома.

Навстречу Зарембе вышел человек средних лет, статный, с красивым лицом, украшенным свешивающимися вниз усами, с привлекательной, радушной улыбкой, бритой головой и проседью в оставленном чубе. Одет он был в польский костюм с саблей.

Он пригласил Зарембу в небольшую комнату, взвесил аккуратно золото и, заперев деньги в сундук, обратился к гостю дружеским тоном:

– Завтра свезу их Капостасу. Так изволил распорядиться начальник. Он горячо рекомендовал мне вас, пан поручик. Побольше бы нам таких хороших офицеров!

– Побольше бы нам таких граждан, как вы, пан подкоморий, - с жаром возразил Заремба.
– Офицеры знают свой долг перед родиной и ни на минуту не перестали верить в него.

– Благодетель ты мой дорогой!
– воскликнул подкоморий, обнимая его. Типун мне на язык, ежели я думал тебя обидеть. Я-то больше, чем кто другой, расхваливаю весь состав и знаю, что вы одни стоите на страже, в то время как все либо спят, либо складывают руки, отуманенные кошмаром предательской дружбы.

Он вдруг сразу замолк, так как из дальних покоев загремел чей-то раскатистый бас:

– Смею вас уверить, господа, что все, что делают наши союзники, - они делают для нашего блага. И только при ее великодушном покровительстве...

Подкоморий прикрыл дверь, но Заремба успел услышать и процедил сквозь зубы:

– Совсем как в басне о волчьей опеке над стадом баранов.

– А хуже всего то, что говорит это честный человек и гражданин и что так же, как и он, свято верит в это почти вся Литва. Одно отчаяние с этими слепцами!

– Прозреют, только будет уже поздно.

– Коссаковские дурят им голову в этом направлении и открыто говорят, что для Литвы единственное спасение - связаться добровольной унией с Россией.

– Они верят всяким нашептываниям, не внемлют только голосу совести и долга!

– Да, Езерковский, секретарь сейма, говорил мне, что Залуский, депутат из Сандомира, заручился уже местечком придворного казначея.

– Это "она" выслужила у Игельстрема, - она ведь его любовница.

– А Миончинский, люблинский депутат, получил чин полевого секретаря его величества.

– Оба - висельники, один - сводник, другой - разбойник с большой дороги.

– Послу нужно в сейме побольше вельможных голосов, вот он и заставляет назначать на высокие посты своих приспешников. Король ведь противиться не станет.

– Меня не удивит теперь даже, если великим коронным гетманом будет назначен архипрохвост и низкопоклонник Любовидзкий.

– Да, кстати, Браницкий ведь отказался от гетманской булавы. Шепчутся люди, будто "народом избранный" гетман Коссаковский хлопочет о ней в Петербурге для себя. А король с Сиверсом хотят поставить Ожаровского. Есть, однако, другие, желающие видеть коронным гетманом волынского депутата Пулаского.

– За подвиги и заслуги, что ли, его брата, покойного Казимира? Я думаю, все это только интриги, чтобы поссорить между собой членов сейма. Пулаский уж и так попрекает тарговицких союзников в ненасытной жадности и продажности.

– В данный момент нам нужен совсем другой вождь.

– Я-то даже знаю - кто. Но пока что Пулаский пригодился бы для наших планов: это человек, горячо любящий родину.

– Уж не из этой ли любви к родине предводительствует он Тарговицей?

– Имеется, я слышал, проект, - продолжал Зелинский, не обращая внимания на язвительное замечание Зарембы, - чтобы на сейме предложить его королю и депутатам кандидатом на великую булаву. Микорский решил взять слово в его пользу. Как вам это нравится?

Я своего протеста заявлять не буду, потому что во всех этих делах ничего не смыслю, - увернулся Заремба от неприятной темы и встал, берясь за шляпу.

– Ну а теперь пойдемте, благодетель мой дорогой, закусить, - там нас ждут. Познакомитесь с несколькими горячими оппозиционерами и с капитаном Жуковским.

– Я принципиально не общаюсь с оппозицией, чтобы не привлекать на себя внимание шпионов. В Гродно каждый честный человек считается подозрительным и находится под бдительным наблюдением. Мне приходится, безопасности ради, надевать на себя личину ярмарочного зеваки или гуляки, - объяснил Заремба серьезным тоном. Должен был, однако, пообещать прийти завтра обедать, за что пан подкоморий горячо пожал ему руку и сказал на прощанье:

– Считайте мой дом во всякой нужде своим.

Заремба отослал лошадей и почти бессознательно очутился перед домом Изы как раз в тот момент, когда туда подъехал фон Блюм и солдат вынес за ним из экипажа огромную корзину роз. Они поздоровались очень дружески, причем офицер покровительственным жестом приглашал его войти.

– К сожалению, у меня нет времени. Мне хотелось только узнать что-нибудь о пане кастеляне.

– Завтра приезжает. Так говорила за обедом панна Тереня. Сегодня мы идем в театр, не соберетесь ли вместе с нами?

– А большая будет компания?

– Только свои: камергерша, панна Тереня, я, ну и сам камергер.

– А князь?
– не мог удержаться Заремба от вопроса.

– Явится к концу спектакля. Сейчас у него над душой младший Зубов, приехал из Петербурга. Он награбил роз у Сиверса и поручил преподнести пани камергерше. Теперь он блаженствует: вернул себе утраченную милость, рассказывал фон Блюм спокойным тоном, с глуповатой улыбкой.

– Я очень рад, - проговорил заикаясь Заремба, заставив себя прибавить несколько слов в оправдание тому, что князь и фон Блюм не застали его дома.