Чтение онлайн

– Князь очень жалел, так как заезжал к вам, чтобы выразить благодарность.

Лицо Зарембы выразило неподдельное удивление.

– Он признался мне, что благодаря вашему заступничеству получил прощенье.

– Моему заступничеству? Ах, да, да, - засмеялся он как-то странно и, попрощавшись с фон Блюмом, пошел медленной-медленной походкой, точно сгибаясь под тяжестью стопудового груза.

– "Благодаря моему заступничеству"!
– повторил он с невыразимым чувством.
– Отплатила мне! Как последняя девка!
– вспыхнул он на одно мгновенье, но вскоре надел на себя маску безразличия, остановился у кафе, где, как каждый день в это время, собиралась модная молодежь, разглядывавшая проезжающих дам.

Был там и Марцин Закржевский, но какой-то кислый, ворчливый и в таком настроении, словно искал случая, чтобы устроить кому-нибудь скандал.

– Ты сегодня угрюм, точно пани подкоморша дала тебе отставку, - шепнул ему Заремба.

– Ты несколько ошибся, но кто-то мне у нее строит козни, - посмотрел он подозрительно на Севера.

– Подозрение совершенно ложное, ищи другого следа.

– Если бы я знал, кто мне там портит дело!
– пробурчал Марцин, подергивая усики.

– Ты бы лучше смотрел, чтобы тебя не отставили от Терени.

– Ты хочешь меня обидеть или предостеречь?
– подступил к нему Марцин с угрожающим видом.

– Я хочу только, чтобы ты видел, кто тебе строит козни и где...

Закржевский побледнел. Его обычно кроткое лицо застыло, точно окаменело.

– Я считаю тебя другом, можешь меня не щадить.

– Сам узнай! Дамы будут сегодня в театре, конечно, в сопровождении... Помни только, что Сиверсовым офицерам запрещено драться на дуэлях!

– Но мне не запрещено намять каждому из них бока, хотя бы палкой.

– И проехаться за это в Калугу... Малое удовольствие и не ведет к цели. Не устраивай скандалов. Надо поискать средств подейственнее.

– Жди тятька лета, а пока кобылку волки слопают, - буркнул презрительно Марцин и убежал.

Заремба тоже собирался уже уходить, как вдруг из кафе выкатился какой-то огромный пьяный мужчина и шлепнулся на него всей своей тяжестью, бессвязно бормоча повелительным тоном:

– Веди меня, сударь, - и икнул ему прямо в лицо.

– Я тебе не слуга, - оттолкнул его с отвращением Заремба, так что тот ударился о стену и, судорожно ухватившись за нее, завизжал плаксивым тоном:

– Да помогите же, сукины сыны! Эй вы, шушера! Позовите мне экипаж!

Никто не спешил помочь, зато градом посыпались насмешливые замечания.

– Растянется перед кафе, приберут его полицейские.

– Скотина паршивая! Сейчас изукрасит тут стену!

– Отдать его патрулю. Проспится в кордегардии, тогда сам уж попадет к Массальскому.

– Бог правду видит, да не скоро скажет, - проговорил кто-то из прохожих.

– Так гибнет великая слава!
– прибавил другой по-латыни, плюнув в сторону пьяницы.

– Эх, господа, господа, - вмешался какой-то солидный мужчина в кунтуше, - как вам не стыдно издеваться над пьяным и выставлять его на посмешище толпы! Закройте его хоть от посторонних, я сбегаю за каким-нибудь экипажем.

Молодые люди без особенной охоты закрыли пьяницу своими спинами от глаз прохожих, поддерживая, чтобы он не упал.

– Что это за фрукт?
– спросил Заремба, указывая на пьяного.

– Понинский, бывший казначей Речи Посполитой, теперь последний пьяница.

Это был действительно пресловутый князь Адам Понинский, в свое время главнейшая и подлейшая личность в Речи Посполитой, которого сеймовый суд присудил, как врага отчизны, к лишению чести, шляхетства, титулов, фамилии и чинов и к пожизненному изгнанию из страны. Предполагалось даже провезти его по улицам города под звуки труб и объявить изменником.

"Один из худших, но не единственный", - подумал Заремба, глядя с брезгливым состраданием на его мерзкое, словно забрызганное грязью и подлостью, лицо.

– Тарговица вернула ему права, но все бегут от него, как от заразы.

– Кто может снять позор с этакого!
– раздавались голоса рядом с Зарембой.

– Даже прежние друзья и те от него отрекаются. Один только епископ Массальский дает ему приют да иной раз бросит ему несколько дукатов. Воображаю, как его грызет совесть.

– Совесть и Понинский! Ха, ха! Не слыхал ты, как видно, какою он пользуется славой.

– Зато знает о нем кое-что простонародье. Глядите-ка, сколько собирается тут зевак.

– Он ведь не разборчив в компании, пьет со всяким, кто подвернется.

Подъехал, наконец, экипаж, пьяницу с трудом усадили, и, когда лошади тронулись, толпа уличных мальчишек и подростков понеслась за ним с пронзительным свистом и гиканьем.

– Подхалим! Вор! Предатель!
– летели ему вслед возгласы вместе с камнями и грязью.

Несколько гренадерских офицеров, стоявших в стороне, громко зааплодировали, покатываясь со смеху.

– Надо бы, чтобы это видели теперешние министры!
– бросил кто-то из молодежи.

Заремба поспешил отвернуться от этой сцены и пошел домой.

Закат уже догорал, небо покрывалось чешуей из раскаленного пурпура, а над землей поднимались сизые сумерки, пропитанные пылью и голосами замирающего дня. На площадях и углах улиц сменялись караулы под глухой рокот барабанов и крики уличных ребят. Жители толпами высыпали на улицу, облепив все подъезды и пороги, торговцы убирали уже лари, закрывались кафе и трактиры, ибо городские стражи, треща алебардами, кричали протяжно:

– Закрывать! Гасить огни! Закрывать!

Заремба хотел переговорить с отцом Серафимом насчет перевозки ружей, но, не найдя его в монастыре, заглянул в келью игумена и остановился на пороге, пораженный представившейся ему картиной.

Вся келья была залита отблесками зари. У окна в оранжевых лучах заходящего солнца стоял на коленях игумен, окруженный целым облаком трепещущих в воздухе птичьих крыльев. Птицы сидели у него на голове, на плечах, даже на руках, сложенных для молитвы. И в этой благодатной тишине сумерек раздавался только птичий щебет и шепот старца, не слышавшего, как открылась дверь.

Заремба вышел на цыпочках и долго еще стоял под окном в саду, предаваясь мечтательным думам. Воспоминания о доме, о матери, о детстве живыми красками заиграли в его душе. Былые годы, былые мечты, былые надежды! К ним уносил его благоуханный вихрь и неумолимой чередой донес его до первой, до единственной любви - до Изы. Вздрогнул. Страдание железными когтями заскреблось в его сердце.

– Почему ты такая?
– простонал он, мысленно видя, как с чудесной, цветистой мечты осыпались в его руках нежные лепестки и умирали, летя в отвратительное, грязное болото, сами превращаясь в липкую грязь.