Чтение онлайн

Элис не сразу, но пошевелился и медленно поднял на него глаза усталые, древние и посылающие в неизмеримую даль Алика со всеми его людьми - мутными ли, прозрачными, плоскими, угловатыми, и, несмотря на иллюзию собственного разнообразия, надоедающими и давно непригодными как тема.

Подчиняясь тому странному томлению, что заставляет многих подчас убивать долгое, очень долгое время неизвестно на что, Алик гулял по пустынному берегу с единственной целью - нагуляться.

Брызги уже пару дней начинавшегося шторма попадали на него, он неуклонно намокал, но находил это обстоятельство в стиле своего настроения.

Оно подвигло его гулять в черной кожаной куртке очень оригинального покроя, изобилующей по спине и рукавам многочисленными вытачками на шнуровках. Под курткой была кремовая шелковая рубашка, тоже не бедная некоторыми изысками, а брюки из того же материала, что и куртка, по низу также завершались разрезами с чем-то вроде шнуровки. В таком наряде Алик даже сам себе казался просто исчезающе тощим, словно все эти мелкие завязочки имели целью лишний раз затянуть на нем то, что на нормального размера людях держится само по себе. Распущенные, несмотря на ветер, волосы, цеплялись за всю эту фурнитуру и путались на ураганном ветру. Для полного завершения этого сумбурного костюма Алик большой булавкой приколол на отворот куртки черный лотос, украденный у Элиса в оранжерее.

Однако, изобразив внешность, манеры, костюм и пейзаж, можно и не достигнуть передачи того впечатления, которое у стороннего наблюдателя оставлял Алик. Потому что глядя, например, на тетку с сумками на автобусной остановке (если наблюдатель - наблюдатель, а не идиот, конечно), можно сказать: это - домохозяйка, она здесь, потому что она едет домой, кормить все, что есть у нее дома и нуждается в этом. И чем больше сумки, тем больше нуждается. Глядя на свободно одетого молодого парня с визиткой или сумкой, с печатью смирения на бледном лице, мы узнаем в нем студента в сессию, и знаем, что он здесь затем, чтобы или попасть на экзамен, или прогулять его, а что чаще, всего, решить, наконец, что же ему с этим экзаменом вообще делать...

О хорошо одетом человеке с гладким лицом возле дорогой машины, или усадьбы, можно сказать - он здесь вынужден быть потому, что очень привязан к своей собственности и не может бросить ее на произвол судьбы. Парня в элегантном кожаном рванье можно опознать, как музыканта или в крайнем случае, недалекого меломана. Вот девушка, волосы ее покрашены аккуратно и дорого, у нее изумительная прическа, но дешевый костюм - это, скорее всего, парикмахер. И так далее. Каждый может, если задуматься, определить род занятий, статус, материальное и семейное положение любого, на кого случайно упадет взгляд, и делает это автоматически, бессознательно, по много раз на дню, с момента выхода из дома.

Но очень редко случается встретить того, чей облик запоминается именно тем, что по нему ничего определить нельзя. Бросив на него первый взгляд и утверждая одно, наблюдатель при втором взгляде замечает деталь, которая опровергнет его мысленное утверждение. Третья озадачит наблюдателя еще больше, четвертая породит неожиданное восхищение в его загнанном в тупик разуме, на пятой он потеряет счет деталям, и будет смотреть лишь на итог. А в итоге получится всего в меру, все подходяще, взгляд оторвать нельзя и ничего не понятно.

Совет наблюдателю - встретив такое, не засматривайтесь больше пяти секунд (если, вы, конечно, не принципиальный самоубийца, если вы не поставили целью своей жизни поймать вампира и, к примеру, потискать его вместо кошки, и в прочих исключительных случаях; тогда конечно, таращитесь сколько хотите, и пусть вам завидуют чужие потомки). Потому что на шестой секунде станет интересно, что же тут такого интересного, что заставляет так долго смотреть на него, или на нее, и очень захочется спросить об этом, но спросить первым бывает трудно, а после того, как одарили вежливым и смущенным, восхищенным, заинтересованным, испуганным, подобострастным (кому какой нравится) взглядом становится легче, а после вопроса, простого, но достаточно странного, чтобы заинтересовать, станет еще легче, придется ответить, и вот, он уже с вами, ваш вестник - даже если ему выходить на следующей остановке а вам ехать дальше.

Но у каждого, даже непонятного впечатления есть свои оттенки. Бывают и те, что отличают одного вестника от других.

Казалось, он не зависит ни от чего - даже от собственной судьбы. Казалось даже тем, кому было точно известно, что это не так. Он смотрелся утверждением того, что выглядит он такиим не потому, что он принадлежит к какому-то кругу, или хочет быть на кого-то похожим, или стремится достичь некоей иной цели, отличной от соответствия самому себе.

И на этом берегу он единственно по причине того, что ему нравится на берегу.

Иногда волны доставали, даже приходилось уворачиваться от особенно сильных, но он не отходил от неспокойной кромки моря, всматриваясь в кромешную даль, где находилась безжизненная каменная громада Лат-Ла. Хотелось быть там, в глубине самой глубокой пещеры, и непременно наедине с убеждением, что навсегда.

Незаметно для себя он вышел на пляж и продолжал бесцельно идти, слушая, вернее, вынуждая себя слушать плеск волн, стон урагана и изредка пробивающееся сквозь фон шуршание гальки под собственными ногами.

В какой-то момент Алик почувствовал смерть. Она была совсем рядом, принадлежала небольшому, еще даже не совсем остывшему источнику, и волны с неспокойным воздухом размывали ее контуры.

Вампир остановился, всматриваясь в темноту, разбиваемую водяными брызгами. Вода омывала что-то гладкое и темное, больше и, по ощущениям между ним и волнами, мягче камня. Он рассмотрел плоский раздвоенный хвост и удлиненное обтекаемое тело. Дельфин был мертв - скорее всего его ударило о прибрежные камни.

Алик представил себе день, чаек, ворон, мух, после чего осторожно взял дельфиненка и, не меняя настроения, автоматически, без единой мысли, закопал его там, где песчаник скалы начинал зарастать розовыми кустами. Смахнув с булавки лотос, он, все еще в зависшем в пустоте настроении определил его на могилку. А потом мимолетно удивился, как это холмик вышел совсем круглым.

И тогда что-то запросилось в его мозг - что-то незнакомое, едва понятное, оно наплывало мириадами образов, в которых не было ни одного четкого, словно ему не говорили, а лишь позволяли догадываться. Это было трудно - ведь он уже давно разучился оперировать позволениями, а от прямых требований его незримые собеседники уходили. И в душе его стало красиво и туманно, но этом холодном и далеком очаровании можно было ощутить осторожное и искреннее желание приблизиться и войти в сферу понимания. Алик умел быть терпеливым. Он собрал в себе все самое вежливое и ждал, пока наконец не понял, что ему хотели объяснить - понял не разумом, а чем-то запредельным, неосознанным, таким же нечетким по сравнению с чувствами, как интуиция в сравнении с разумом. Это был образ из тех, что предваряют слово, которому суждено стать сказанным, предваряют возглас прежде, чем он прозвучит и жест перед тем, как привычка или инстинкт заставит его произвести.

Но Алик так и не успел назвать его, чтобы запомнить - все ушло, провалилось за грань, растаяло, подобно воде, пролившейся между камнями, оставив лишь впечатление, полустертую схему, которая заставляет внезапно вспоминать лишь однажды увиденные картины и однажды услышанные слова при вторичном их явлении и, изредка - путем спонтанных ассоциаций.

Алик ушел с берега еще более озадаченный этой внезапно возникшей ясностью того, что он не умел назвать. Он шел по дороге и память, иная, привнесенная только что память подсказывала ему о чем-то, что оно правильно. Алик подумал о сходстве со сном, только еще не понял с каким хорошим или дурным.