Чтение онлайн

Что же значили теперь все эти ощущения и думы для женщины, сидевшей рядом со мной? Абсолютно ничего. А я чувствовал себя смешным дураком, не понимающим реального положения вещей, и наивным, как прирожденный рогоносец, ибо отдал все свои помыслы женщине, которая, бросив на чашу весов мои прекрасные и благородные чувства, беззаботно и жадно предпочла им объятия человека, с которым познакомилась лишь пару дней назад. Мой внутренний крах был тем более тяжек, что одновременно рухнула и душевная опора: вера в свою способность отличать и выбирать, в силу и действенность моего разума. В странах Запада нередко случается, что национальное собрание голосует против правительства, причем по довольно важным вопросам, но правительство не считает, что эти случаи чреваты серьезными последствиями. Но иногда эти же правительства рискуют самим своим существованием в связи с пустяковыми делали и «ставят вопрос о доверии» из-за какого-нибудь прилагательного в статье закона. И если голосование дает отрицательный результат, то правительство падает. Некоторые мужья не принимают своих жен всерьез (тут я вправе задать вопрос: зачем же они тогда женятся) и для них нет случаев, чреватых последствиями. А для меня моя жена стала всем на свете, и теперь мне надлежало вынести все вытекающие из этого случая последствия: уничтожение меня самого как личности. Значит, следовало выйти из-за стола и навсегда уйти от этой любви. Но я знал, как тверда моя холодная воля — одна из моих бывших любовниц, которая по своей вульгарной наивности пыталась склонить меня к супружеской сделке, потом со страхом просила меня не улыбаться, ибо моя улыбка была полна непобедимого ледяного безразличия, — и знал, что, совершив такой поступок, я уже не вернусь, невзирая ни на какие слезы и объяснения. И я приказал себе вынести все до конца, пока не останусь наедине с ней и не скажу своего последнего слова. По правде говоря, перед лицом такой огромной катастрофы душа у меня дрогнула, ибо я сам еще не знал, сумею ли, несмотря на всю упорную решимость, выдержать, насилуя свои чувства, и не оборвется ли во мне что-то бесповоротно. Кроме того, я надеялся, что еще ничего не произошло и я смогу вернуть домой свою любовь в сохранности, лишь с небольшими шрамами, вроде оспинок на лице. Я предпочел оставаться объектом догадок, которые, несомненно, строили все окружающие относительно нашего душевного состояния, наблюдая его наподобие того, как ученые разглядывают микробы под микроскопом; я заставил себя вытерпеть их сочувствие, которое ощущал словно липкое прикосновение ползающих по мне червей.

Сейчас она сидела рядом со мной, далекая, словно за тысячи километров, нервно поигрывая ножом и вилкой, бледная, жалостно поглядывая своими голубыми глазами на того, кто, казалось, умышленно вовсе не смотрел в ее сторону. Все окружающие переводили глаза с него на нее, кроме бывшего министра, который, разумеется, ничего не понимал. Я не замечал взоров, устремленных на меня, но догадывался, что они находят мое присутствие при этой маленькой любовной драме смешным и неуместным, как тарелку мамалыги рядом с компотом.

Я все-таки старался создать себе некое моральное алиби и обрадовался, когда после ужина затеяли карточную игру. В большой гостиной с окнами, распахнутыми на галерею, где был накрыт стол, и на веранду, где сейчас танцевали, поставили три зеленых покерных столика, «оснащенных» стаканами, пепельницами, грудой фишек и новыми колодами карт, как это полагается в провинции, где карточной игрой занимаются «по-научному,» по всем правилам искусства. Вскоре после полуночи я уже проиграл такую сумму, которой хватило бы на покупку автомобиля. Я все время посматривал в окно, и в груди моей словно копошился клубок жалящих змей ... Несмотря на всю свою решимость, я не мог сосредоточиться, неверно сбрасывал, не замечал, сколько карт прикупали другие игроки, набавлял, не ожидая очереди моего соседа справа со старшей картой. Сначала моих партнеров раздражала такая система игры, но когда они увидели, что я проигрываю и у меня на это есть возможность, то здраво рассудили воспользоваться обстоятельствами.

А те двое теперь помирились, и она с сияющим от счастья лицом танцевала, тесно прижавшись к нему от коленей до груди. Она много болтала, но мне с моего места не было слышно, о чем шел разговор; когда же очередной танец оканчивался, то, поскольку бывший министр тоже играл в карты, ее дружок садился на соседний с ней свободный стул.

Раньше я с тайной гордостью думал, что все радости и горести моей жены могут исходить только от меня, и поэтому чувствовал сейчас, что самое нестерпимое страдание в любви заключается не в утрате наслаждения, а в открытии, что счастье, которое ты давал и, как ты думал, можешь дать только ты один (а именно этим окольным путем и достигается подлинное наслаждение), не существует более, словно клавиша, которая перестала звучать. Теперь все это происходило рядом со мной, но помимо меня. Когда игра особенно обострилась и я снова крупно проиграл, богач-партнер, считавший, что он может позволить себе шутку, бросил мне вполголоса:

— Чудно ... ты все-таки проигрываешь.

Я побагровел и готов был ударить его, но остальные, увидев, что я тяжело дышу, примирительно и дружески заулыбались. Грубоватый господин, с коротко подстриженными, жесткими как солома усами, добродушно побранил нас, беря карту:

— Да черт с ними, с этими женщинами! Не обращайте внимания на пустяки! Разве вы не видите, что и моя жена такие же штуки выделывает? Эти танцоры из кожи лезут вон, а наших жен для нас же распаляют. — И тут же торжественно провозгласил: — Иду ва-банк!

Остальные засмеялись в знак согласия и продолжали набавлять.

Действительно, все молодые хорошенькие женщины «развлекались» точно таким же образом, с одинаковой целью — привлечь к себе внимание. Но для многих из них это намерение было оправданным: не будучи уверенными в своей соблазнительности, они ощущали необходимость время от времени испытать свое оружие, чтобы убедиться, могут ли они еще пользоваться «успехом». Но она? ... Какая нужда была ей в подобной проверке? Страстная, проникнутая сознанием своей красоты, она искала сейчас не проверки, а, безразличная ко всему, что происходит не только в ее кругу, но и во всем остальном мире, неслась очертя голову навстречу своей судьбе, отныне не зависящей от меня, словно по новой, бесконечной дороге.

Снисходительность, терпимость, самоуверенность, которые поначалу изумляли меня в других женатых мужчинах, постепенно стали мне в какой-то степени понятны. Почти все, несомненно, прошли то испытание, которому я сейчас подвергался, и чувства их не давали более реакции, подобно организмам, получившим иммунитет к заразной болезни, уже пережитой ими в прошлом. Кроме того, я понимал, что и я, раз приняв создавшееся положение, мало-помалу привыкну к нему, не буду впредь находить причин для беспокойства, и ничто не помешает мне незаметно — как не ощущаешь постепенного повышения температуры воды в ванне — превратиться в типичного опереточного рогоносца, ни разу не подметив на протяжении этой эволюции ничего особенного.

Партия была ненадолго прервана, и я вышел на широкую галерею. Но здесь их не было. Я понял, что часть парочек больше не танцует, а гуляет в саду вокруг дома, а может быть, — почему бы и нет? — в обширном винограднике, к которому прилегали и дом и сад, отделенный от него лишь проволочной оградой, без сомнения, со многими проходами.

При мысли, что моя жена может отдаться другому вот так, во время вечеринки, в саду или в аллее виноградника (я уже видел все детали, как при галлюцинации), а потом вернуться обратно, на галерею, ко мне, оскверненная этими объятиями, у меня потемнело в глазах и я задрожал, как в ознобе. То, что она, — которую, как мне казалось, оскорбляла малейшая скабрезность, так что, гуляя с нею по улицам, я всегда искал прибежища от сочных бухарестских ругательств, — она, быть может, лежит сейчас в бесстыдной позе, как грубая проститутка в общественном саду, представлялось мне невообразимой катастрофой. Но я понимал также, что влюбленная женщина бессознательна в своем бесстыдстве, которое очаровывает всех, кроме ее мужа, и которым я сам до того, как женился, восхищался во многих женщинах. Мне пришло на память испуганное восклицание одной из величайших писательниц: «Права женщин? Сделаем ли мы их, например, судьями? Доверим ли жизнь, свободу, честь и счастье людей женщинам, которые, как нам известно, по меньшей мере на три дня в месяц превращаются в страдающих, безрассудных и невменямых животных?» Я тоже подумал, как печальна участь тех, кто ставит свою честь и счастье в зависимость от капризов женского пола. Меня обуревало смертельное слепое желание пойти на поиски и застигнуть их в винограднике.

Но они не выходили даже в сад. Они сидели на балюстраде у входа на галерею очень близко друг к другу и разговаривали. Я вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть. Я ожидал самого худшего и теперь ощутил порыв настоящей растроганной благодарности за то, что эта женщина все же не дошла до предела низости. Со странным спокойствием возвратился я к карточному столу.

Увеселение завершилось на заре. Большинство гостей уехало. Оставалось еще несколько игроков, которые, спустив за ночь большие деньги, пытались теперь, бледные, с посиневшими губами, отыграться одним ударом, но теряли все больше и больше; игра перестала быть развлечением и приобрела оттенок вульгарного трагизма. Они шлепали картами по столу и так много курили, что пепельницы, которые никто не опорожнял, были полны раздавленными окурками. На галерее и на веранде — кто за столом с остатками ужина, кто в плетеных креслах — сидели жены запоздалых игроков (с горечью во рту, но со свеженакрашенными губами), а также хозяева и несколько юных парочек, которые все не решались распрощаться, и каждое новое ощущение помогало их сильному молодому организму преодолевать усталость.

Теперь они наблюдали за восходом солнца, которое обливало золотым потоком светлую зелень виноградников и темную зелень лесов. Свежестью и прохладой веяло над городком в долине, готовой проснуться, но здесь, наверху, эта свежесть все же не могла победить физического изнеможения. Я с горячим нетерпением ожидал решительного объяснения с женой, но она вовсе не собиралась уходить, ибо никак не могла с ним расстаться. (О чем они столько говорят? Что «обсуждают»? В каких выражениях? На какие события намекают? Что могут они сказать друг другу? Ведь я никак не мог представить себе мою жену, беседующую с кем-нибудь, кроме меня.)

Пришлось еще наведаться в подвал к соседу-виноделу, который не отпустил нас, пока мы не попробовали прямо из бочки удивительного опохмеляющего средства — стаканчика золотистого, тяжелого, как растительное масло, винца, от которого сразу светлела голова.

Солнце уже стояло высоко, когда мы оказались у себя в комнате с широкой и низкой кроватью, шелковыми занавесками, с чужими фотографиями на стенах, с книгами, страницы которых чужое внимание отметило закладками, с откупоренными чужими руками флаконами духов и одеколона на туалетном столике с качающимся зеркалом.