Чтение онлайн

Я раздевался и, не собираясь заводить с женой «академическую» дискуссию, сказал ей ледяным тоном:

— Послушай, дорогая, надеюсь, мне больше никогда не придется переживать таких мгновений, какие я перенес вчера и сегодня.

Она посмотрела на меня большими голубыми глазами.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать?

Я оторопел и, застыв с одеждой в руках, криво усмехнулся.

— Это ты искренне говоришь? Не понимаешь, что я хочу сказать?

Она с напускным огорчением ответила:

— Абсолютно искренне.

Я вспыхнул и задрожал, возмущенный этим грубым притворством.

— Ладно, может быть, ты тогда поймешь другую фразу, попроще. Мы с тобой расстаемся. Как только мы вернемся в Бухарест, я немедленно начинаю процесс о разводе. Если ты хочешь остаться с твоим любовником, я не возражаю. Но все-таки, хоть я не могу питать никаких иллюзий после того, что видел вчера и сегодня, прошу тебя об одном. Теперь, когда ты можешь быть уверена, что не расстанешься с ним никогда, не устраивай спектаклей, чтобы здешняя публика не судачила на наш счет.

Я никогда не видел столь ангельского взгляда, усталого и изумленного.

— Да о чем ты говоришь, Господи?

— После того, что ты вытворяла сегодня, мне кажется поразительным, что ты еще спрашиваешь, о чем речь.

Тогда она спросила тоном больного, который не знает, что происходило с ним во время бреда:

— Но я прошу тебя ... прошу тебя ... скажи мне, что я такого сделала?

Возмущенный этой наглостью, я стиснул зубы и отвернулся.

— Ничего.

I Она, ощутив выгодность своей позиции, настаивала: f — Прошу тебя, скажи, что я сделала ... скажи ... Мне было настолько противно, что я чувствовал: любое мое слово не достигнет цели.

— Ничего ... Я хочу, чтобы мы расстались.

Мы разделись, легли, но и в постели я избегал смотреть на нее, и она снова начала:

— Штефан, я вижу, что ты раздражен ... Клянусь, я не понимаю из-за чего...

Меня затрясло от злости.

— Клянешься?

— Клянусь, чем хочешь.

На миг я удивленно запнулся, спрашивая себя, не ошибаюсь ли, и решил все же объяснить ей то, чего она притворно не понимала. Но, пытаясь начать, я увидел в замешательстве, что сказать мне нечего. В чем упрекать ее? Что по дороге она одинаково прижималась к нему и ко мне? Что они вместе спустились с шоссе нарвать цветов? Что она опиралась на его руку? Что они постоянно обособлялись от других?

— Ты все время была с этим господином, ты танцевала почти исключительно с ним одним. Она снисходительно рассмеялась. (Она!)

— Ну знаешь, дорогой мой, это так естественно, когда едешь с кем-то на экскурсию вроде нашей ... Все женщины создают такие группы. И неизбежно получается обособление. Нельзя же общаться со всеми сразу, вот и создается впечатление, что остаешься с одними и теми же. Да и потом — он хороший танцор, а мне кажется, все женщины на свете танцуют.

— Да, но не только с одним и тем же партнером.

— Так ведь здесь не бал. Мы же приехали в одной машине.

— Нет, нет ... Это был настоящий скандал. На вас все смотрели.

— Какой скандал? Это тебе показалось. Разве ты не видел — я же тебе говорила, — что так поступают все женщины. На этих увеселениях всегда так. А вернувшись домой, никто и не вспомнит о здешних знакомствах и встречах. Вот увидишь — ты тоже не будешь знаться с этой публикой. Ты невозможно чувствителен...

Мне оставалось удивляться этой зрелой рассудительности; внутренне я был возмущен, но молчал. Разумеется, я не мог противопоставить ей ни одного четкого и определенного факта, но это вовсе не значило, что она не окунулась душой и телом в эту авантюру. Наоборот, у меня сейчас была полная уверенность в этом, словно в виновности министра, который, свято блюдя букву закона, позволяет себе все что угодно, вплоть до самых грязных делишек. Слово всегда остается несовершенным средством общения. Подлинный смысл, подлинная истина, подлинное реальное содержание ускользает сквозь слова и предложения, как пар сквозь дырявые трубы.

Все же в моей логической цепи существовал один точный факт.

— Вчера вечером я думал, что ты свернешь себе шею, так ты крутилась, чтобы посмотреть, пришел ли он к столу.

— Ах, так я себе свернула шею! Ну и придумал... шею свернула ... — и она пыталась обратить это в шутку.

Но мой пристальный холодный взгляд показал ей, что отнекиванием здесь не отделаться, и она прибегла к жалкой выдумке:

— Ах, теперь я знаю, о чем ты говоришь. Но это совсем другое дело. Если бы я тебе рассказала, ты бы понял...

— Так расскажи...

— Это наш общий секрет ... Тайна мадам Слуджеру и мадам Джорджеску.

Вот мы и пришли к «тайнам мадридского двора».

Она лежала в чужой постели, в ненужной близости от меня, такая знакомая и такая далекая.

Итак, это все, что уготовило мне будущее? Тело женщины, которым я смогу обладать, когда пожелаю? Но что делать мне с ним, когда ушли другие радости? К тому же я знаю: и это тело несовершенно. На миллион женщин едва лишь одна по-настоящему, целиком прекрасна. Остальные нуждаются в снисхождении, в понимании. Недостатки может восполнить только душа. А душа моей жены...

Меня бросало в жар, голова была тяжелой и пустой, горло пересохло.

Я зарылся лицом в подушку, которая тотчас стала горячей, так что я беспрестанно перекатывал голову, не будучи в состоянии заснуть, но не вымолвил ни слова, пролежав в постели далеко за полдень. Она хорошо выспалась, лицо ее посвежело, взгляд оживился, а у меня был вид больного желтухой.

Простыня и подушки были горячи, книги, которые я пробовал читать, показались мне вздорными, и около пяти часов вечера я вышел в сад. Словно окончился праздник, миновало прекрасное событие, которому никогда не суждено повториться, и я продолжаю жить один, как продолжает существовать выжатая лимонная кожура, брошенная после трапезы. Солнце показалось мне тусклым; проходя мимо кухни, я почувствовал запах несвежей пищи. Мне встретилась группа загулявших гостей, которые с утра закатились в винный погребок и теперь возвращались вдребезги пьяными. Бывший министр, проливая слезы, пытался во что бы то ни стало расцеловать меня, обмазав при этом слюной и облив вином мою одежду. Его обуревала крикливая и плаксивая сентиментальность, когда раздают всем и каждому клятвенные обещания и патетически взывают к братской любви, а на следующий день, протрезвившись и придя в чувство, притворяются (с тайным страхом), будто начисто все забыли, кроме разве чужих клятв и посулов, расточавшихся столь же щедро. Однако в подобные моменты люди безусловно принимают друг друга всерьез.

Мы уехали домой в восемь часов вечера. Она, как и при приезде, сидела между нами обоими. Я разговаривал только с ним, сдержанно и вежливо, презрительно пресекая все ее попытки задобрить меня; впрочем, она делала вид, что не принимает ничего всерьез. Потом она заснула или притворилась, что спит, уронив голову мне на грудь, — но мне показалось это лишь предлогом для того, чтобы, расслабившись, приникнуть к нему телом.

Эта ее поза представилась мне до предела символичной. Если бы я не понимал, что происходит, если бы я был угодным ей наивным супругом, я поверил бы, что она прильнула к моей груди во внезапном и искреннем порыве любви: а на самом деле — лишь для того, чтобы в таком положении он мог украдкой обнять ее. К тому же в более общем смысле разве не имело особого значения это ее саморазделение между нами обоими?

Я подводил мрачный итог всему происшедшему, подобно тому как побежденный и бегущий с поля сражения генерал, обреченный на разжалование и ссылку, сравнивает свое разметанное и разбитое воинство с той блестящей, полной энтузиазма армией, которой он командовал всего два дня назад. Впрочем, такие экскурсии с участием молодых пар и хорошеньких женщин всегда становятся «дружеской» схваткой, как были «дружескими» средневековые турниры, с той разницей, что теперь, после подавленной ярости и горьких объяснений, все должно возвращаться в прежнюю колею, а в те стародавние времена зачастую домой на щитах или на носилках привозили безжизненные тела. Так возвращался и я — с мертвым образом любимой женщины.