Чтение онлайн

Через два дня мы «всей бандой» отправились на открытие летнего театра, а оттуда — в ресторан на Шоссе. Здесь повторилась та же история, что и на экскурсии. Я едва сдерживал негодование, безразличный к перешептываниям. Меня попыталась успокоить одна знакомая дама не первой молодости, в свое время славившаяся красотой и любовными похождениями; она всегда симпатизировала мне, и мы часто вели с ней интересные беседы о различных жизненных превратностях (сейчас она применяла новое кокетство — преждевременно изображать из себя старуху — и походила на элегантного молодого генерала, вышедшего на пенсию по собственному желанию).

— Почему такая нервозность?

Я, грустно улыбнувшись, указал ей на мою жену. Моя собеседница пошутила так ласково и изящно, что я не мог на нее рассердиться:

— Знаете поговорку? Если не знаете, я вам скажу: женщина изменяет лишь тому, кого любит, а остальных попросту бросает.

Я ответил, что для меня это не утешение, но она стала уверять, что, по ее мнению, здесь всего лишь флирт.

Я налил ей в бокал золотистого вина и удивленно посмотрел на нее:

— Это неверная формулировка, не имеющая отношения к женщине. Она соответствует реальному положению, только когда речь идет о девушке, которая хочет развлечься, но сохранить при этом физическое целомудрие (иначе она увлеклась бы всем сердцем), или же — о больной женщине, которая отдалась бы со страстью, но этому препятствует ее недомогание. Такой флирт еще имеет смысл, когда женщина преследует определенную цель и для достижения ее делает всяческие «авансы», но, добившись своего, отказывает. Подобную систему часто практикуют актрисы. Но моя жена не подходит ни под одну из этих категорий, и для нее флирт — это аберрация.

— Ах, я вижу, вы принадлежите к числу тех, кто без конца привередничает, даже за столом. Кто вечно находит волос в супе.

— Да разве моя вина, если мне подают суп с волосами?

— Нет, такая ясность ума невыносима, отвратительна! Мне кажется, вы способны не только с пристрастием разглядывать свою возлюбленную, но и в момент самых жгучих объятий отдавать себе точный отчет в испытываемом чувстве, словно зритель со стороны...

— Сударыня, ваша догадка совершенно справедлива, но вывод ошибочен. Внимание и ясность ума не убивают истинного наслаждения, а усиливают его, так же, впрочем, как внимание усиливает и зубную боль. Сладострастники, как и люди, живущие интенсивной жизнью, несомненно, обладают чрезмерной ясностью ума.

— С каким удовольствием я бы изменила вам за эту вечную подозрительность и непокой! и она с грацией маркизы принялась очищать апельсин.

— Значит ... вы меня не бросили бы?

— Может быть, в тот момент и бросила бы; но потом жалела бы об этом всю жизнь. Ведь все мы в молодости такие дурочки.

И она отстраненно улыбнулась, такая красивая со своими серебряными волосами. И я смотрел на нее с таким страстным восхищением, что вся публика была заинтригована, словно присутствовала при любовной сцене.

Будет ли моя жена четверть века спустя похожа на эту женщину, сидящую со мною рядом? И какой глубокий смысл кроется в этом вопросе ... Была ли некогда эта женщина такой же, как моя жена? И — неразрешимый вопрос — есть ли сейчас такие женщины? И еще один бессмысленный вопрос: почему мне такое кажется возможным только в прошлом, почему я жалею, что, родившись на двадцать лет позже, потерял жаркое тело и добрую грустную улыбку этой женщины? А впрочем, все эти души в их шелковистой плоти становятся добрыми слишком поздно, а потому бесполезно.

Я не разговаривал с женой целую неделю, обедал у себя в кабинете.

Спустя некоторое время мы ужинали у друзей, и я, решив, что моя сдержанность больше не имеет смысла, весь вечер ухаживал за красивой, высокой — с меня ростом — женщиной. Собственно говоря, «ухаживал» я чисто условно, потому что едва я сделал первую робкую попытку, как она, раззадорившись, буквально подавила меня своей благосклонностью. Все, что позволила себе моя жена за время пребывания в деревне, повторилось здесь за один лишь вечер. Г. при этом не присутствовал. Чтобы ее поведение не выглядело слишком вызывающим, моя дама обратила все в шутку. Она заявила, что уступает своего мужа моей жене, что любит меня, подняла шум, когда кто-то сел на мое место подле нее. Речь зашла о полных и о тощих женщинах; чтобы показать, что она на самом деле не такая худая, какой кажется, она при всех взяла мою руку и прижала к своему округлому бедру ... Пощупайте, мол…

Я, растерявшись, выглядел так же смешно, как Иосиф в доме Пентефрия. Как только она отставала от меня на минуту, я пользовался случаем и убегал, но она меня отыскивала и приводила обратно. Моя жена, раздраженная, сбитая с толку, вся побагровела и отпускала неудачные шутки ; всякий раз, когда я глядел на нее, я встречал устремленный на меня печальный взор ее больших глаз.

Моя новая поклонница заставила меня танцевать с ней, хотя я танцевал из рук вон плохо. Затем она повела меня за руку в маленькую гостиную, уставленную диванами: «Останемся наедине».

Мне было не по себе, я, казалось, все делал невпопад. Мы сели рядом, откинувшись на спинку дивана, и она засыпала меня множеством нелепых вопросов. Кто-то случайно заглянул к нам, и она, рассердившись, подошла к письменному столу, взяла ручку и бумагу и написала объявление: «Вход воспрещен ... влюбленная парочка!» Все входившие читали эти слова, смеялись, словно над удачной остротой, и удалялись, лицемерно извиняясь. Она, конечно, шутила, но это не мешало ей прижиматься ко мне и целовать меня, когда ей казалось, что никто не идет.

Я сказал ей, что нам следует вести себя благоразумно, высвободился из ее объятий и вышел из гостиной. Мне было стыдно играть смешную роль мужчины, «изнасилованного» женщиной, и я думал о том, в какое неловкое положение она ставит своего мужа, — ведь ее шутка служила умелой маскировкой более определенного поведения. Я не мог извинить ее тем, что виноват муж, не способный обуздать свою вульгарную супругу, что «нельзя допускать, чтобы поезда проходили мимо», или что «прелестные» человеческие тела, жаждущие друг друга, неподвластны никакой «смехотворной философии». Впрочем, в таких случаях для того, чтобы переступить опасный рубеж, прикрываются всякого рода наивностями. Женщина, желающая довести приключение до конца, делает вид, что рассматривает его, как наивную игру; однако в то же время серьезного мужчины, «не умеющего воспользоваться», обвиняют в «наивности».

Но наивность женщины — наигранная и преследующая определенную цель — того же порядка, что и наивность мошенника, который «прикидывается дурачком» перед судебным следователем, утверждая, будто получил деньги в банке по фальшивому чеку, только чтобы подшутить над неким приятелем из Гамбурга. Но опытный следователь, холодно и проницательно улыбнувшись, устанавливает истину.

Моя жена, не пытаясь скрывать свое состояние, съежилась в кресле, словно раненый зверек, и ни с кем не разговаривала. Моя новая приятельница вышла вслед за мной, бросив: «Ну и чудак!», — и назначила мне свидание.

Жена страдала от ревности. Я чувствовал, что она сейчас — игрушка в моих руках. Я мог ее унизить, заставить мучиться еще больше, но что толку? Мне хотелось сказать ей: «Вот во что ты превратила нашу любовь, бедное наше прошлое. Неужели такое бесконечное убийство и есть твой идеал любви?»

Дома она сказала мне с гневом и болью в голосе:

— Теперь, я полагаю, настала твоя очередь давать объяснения.

Я ответил ей, что вел себя не хуже, чем она — в Одобешть.

— Неужели? Я не объявляла во всеуслышание, что собираюсь флиртовать с Г., не позволяла ему щупать себя, не уединялась с ним в комнате с диванами, вывесив вызывающее объявление.