Чтение онлайн

— Вот в том-то и дело, молодой человек, что вам не разгадать этой загадки до седых волос, — сказал сапожник, вытряхивая пепел из трубки и вновь набивая ее табаком. — Меня запрятали сюда за то, что одному человеку пришло в голову сделать меня наследником частицы благоприобретенного им имущества. Наследственные деньги сгубили меня, молодой человек.

— Мудрено что-то, старина, и уж чуть ли вы не отливаете пули на мой счет, — возразил Самуэль. — Я бы очень желал, чтоб какой-нибудь богач устроил этим способом мою погибель.

— Вы не верите мне, общипанный селезень, — сказал сапожник, спокойно покуривая трубку, — на вашем месте и я бы не поверил; но в том-то и штука, что я говорю чистейшую правду.

— Как же это случилось? — спросил Самуэль, готовый наполовину поверить действительности этого непостижимого факта.

— Да вот как, — отвечал словоохотливый собеседник: — жил-был старый джентльмен, на которого я работал несколько лет и с которым породнился через женитьбу на одной из его бедных родственниц, — она умерла теперь, к моему благополучию. Этот мой родственник захворал да и отправился.

— Куда? — спросил Самуэль, начинавший уже чувствовать непреодолимую дремоту после многосложных событий этого дня.

— На тот свет отправился; но куда именно, не могу доложить, — отвечал сапожник, выпуская дым изо рта и через нос.

— A! Так вот что! — сказал Самуэль. — Ну?

— Ну, вот он и оставил после себя пять тысяч фунтов, — продолжал сапожник.

— Это очень хорошо, — заметил Самуэль.

— Одна тысяча пришлась на мою долю, так как я женат был на его родственнице.

— Прекрасно, — пробормотал мистер Уэллер.

— Окруженный целой толпой племянников и племянниц, он знал, что они непременно перессорятся после его смерти из-за этого имения.

— Это уже как водится, — заметил Самуэль.

— Поэтому он делает меня душеприказчиком, — продолжал старик, раскуривая новую трубку, — и оставляет мне все имущество по конфиденции, дабы я разделил его сообразно требованию завещания.

— Что это значит — по конфиденции? — спросил Самуэль.

— Это уж так выражаются по закону, — отвечал сапожник.

— Темновато выражается закон, и от этого, должно быть, вышла беда. Однако ж, продолжайте.

— И вот, сударь мой, когда я только что хотел было приняться за исполнение этого завещания, племянницы и племянники, все до одной души, поголовно ополчились на меня и устроили caveat27.

— Это что значит?

— Законный инструмент, которым хотят сказать, кому следует: «Не двигайся с места».

— Хороший инструмент. Ну?

— Но вот, сударь мой, ополчившись против меня, они все также перегрызлись между собою и принуждены были взять caveat обратно из суда, а я заплатил за все издержки по этому делу. Лишь только я расплатился, как одному племяннику опять пришло в голову подать просьбу, чтоб высокопочтенные судьи занялись пересмотром этого завещания. Дело закипело снова, в судейской конторе исписали шесть стоп бумаги, и один старый глухой джентльмен настрочил резолюцию в таком тоне: «Поелику завещатель был, очевидно, не в своем уме, когда подписывал свою духовную, то вышеозначенный мастер сапожного цеха присуждается сим отказаться от своей доли наследства, возвратив оную законным наследникам, и также обязуется, без всякого замедления, уплатить суду все юридические потери и убытки по текущему делу». — Я подал апелляцию, и по моей просьбе дело перешло на рассмотрение к трем или четырем джентльменам, которые уже слышали о нем подробно в другом суде, где они считаются адвокатами сверх комплекта, — с той только разницей, что там называют их докторами, а в этом другом суде — делегатами. И вот эти господа, по чистой совести, утвердили и укрепили во всей силе резолюцию глухого старого джентльмена. После того я перенес весь этот процесс в Канцлерский суд и вот в нем-то и купаюсь до сих пор и, как надо полагать, буду купаться до скончания жизни. Адвокаты мои уже давно вытянули из моего кармана законную тысячу фунтов наследства, и я посажен в тюрьму на том основании, что не доплатил сотни фунтов судебных проторей и убытков. Некоторые джентльмены советовали мне подать жалобу в парламент, и я бы не прочь от этого, да только им, видишь ты, недосужно навещать меня в этом месте, а мне тоже неудобно было путешествовать к ним. Длинные мои письма надоели им и прискучили мало-помалу, и теперь уж они совсем забыли это каверзное дело. Вот и вся чистейшая истина, без преувеличений и прикрас, как в этом могли бы поручиться около пятидесяти особ за стенами этого тюремного замка, в котором, по всей вероятности, суждено мне умереть.

Сапожник остановился, желая удостовериться в произведенном впечатлении; но Самуэль в эту минуту уже спал, и было очевидно, что конец истории не достигнул его ушей. Арестант испустил глубокий вздох, вытряхнул пепел из трубки, завернулся в одеяло, и скоро отрадный сон сомкнул его глаза.

Поутру на другой день мистер Пикквик сидел один в своей комнате за чашкой чаю, между тем как Самуэль Уэллер в комнате башмачника ваксил господские сапоги и чистил платье. В это время кто-то постучался в дверь, и прежде чем мистер Пикквик успел произнести: «Войдите!» — за порогом его жилища показалась косматая голова и грязная бархатная фуражка, в которых великий человек немедленно угадал личную собственность мистера Смангля.

— С добрым утром, сэр! — сказал этот достойный джентльмен, сопровождая свой вопрос дюжиной маленьких поклонов. — Вы сегодня ожидаете кого-нибудь? Вон там внизу спрашивают вас какие-то три джентльмена, должно быть, славные ребята: они стучат во все двери, и жильцы наши бранят их на чем свет стоит за это беспокойство.

— Ах, боже мой, как это глупо с их стороны! — воскликнул мистер Пикквик, быстро вставая с места. — Я не сомневаюсь, что это некоторые из моих близких друзей: я ожидал их еще вчера.

— Ваши друзья! — вскричал Смангль, схватив мистера Пикквика за руку. — Ни слова больше. Будь я проклят, если с этой минуты они не будут также и моими друзьями. Мивинс тоже будет считать их своими друзьями. Ведь этот Мивинс, скажу я вам, собаку съел на все руки, не правда ли, почтеннейший? — заключил мистер Смангль с великим воодушевлением.

— Я еще так мало знаю этого джентльмена, — сказал мистер Пикквик, — что…

— Ни полслова больше, ни четверть слова! — перебил Смангль, ухватившись за плечо мистера Пикквика. — Вы узнаете его вдоль и поперек не далее как сегодня и, уж разумеется, будете от него в восторге. У этого человека, сэр, — продолжал Смангль, принимая торжественную позу, — такие комические таланты, что он был бы истинным сокровищем для Дрюриленского театра.

— Неужели?

— Клянусь честью. Послушали бы вы, как он декламирует лучшие места из наших национальных комедий: просто трещат уши, и глазам не веришь. Вот что! И уж я поручусь заранее, что вы полюбите его больше всех своих друзей, иначе быть не может. Водится за ним один только маленький грешок… ну, да это пустяки, вы знаете.

Когда мистер Смангль при этом намеке тряхнул головой и бросил на своего собеседника сочувственный взгляд, мистер Пикквик, в ожидании дальнейших объяснений, проговорил только: «А!» — и с беспокойством взглянул на дверь.

— А! — повторил мистер Смангль, испуская тяжелый и продолжительный вздох. — Лучшего товарища и собеседника не найти вам в целом мире, за исключением, разумеется, одного только этого недостатка. Если бы, примером сказать, в эту самую минуту дедушка его вышел из могилы и явился перед его глазами, он бы непременно попросил у него взаймы фунтов двести под собственную свою расписку на гербовом листе в восемнадцать пенсов.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик.

— Это уж так верно, как я имею честь разговаривать с вами, — подтвердил мистер Смангль. — А что и того вернее: он прокутил бы эти деньги в какую-нибудь неделю, а там опять стал бы просить взаймы, уж, конечно, без отдачи.

— Вы сообщаете мне очень замечательные подробности, — сказал мистер Пикквик, — только знаете, когда мы этак разговариваем с вами, приятели мои, вероятно, слишком беспокоятся, что не могут отыскать меня в этом месте.

— О, это ничего, я сейчас проведу их, — сказал Смангль, делая шаг к дверям, — прощайте! Я уж, разумеется, не стану вас беспокоить, когда вы будете принимать друзей. — Да, кстати…

При этой последней фразе мистер Смангль вдруг остановился, запер дверь и, пересеменивая на цыпочках к мистеру Пикквику, сказал ему на ухо: