Чтение онлайн

По воле прихотливой судьбы, этот знаменитый суд с незапамятных времен был, есть и, вероятно, будет общим притоном праздношатающегося лондонского оборванного люда, который каждый день находит здесь свое утешение и отраду. Он всегда полон. Пары пива и спиртных напитков возносятся к потолку от раннего утра до позднего вечера и, сгущаясь от жара, скатываются дождеобразно на все четыре стены. В один приход вы увидите здесь больше штук старого платья, чем в целый год в Толкучем рынке, и ни одна цирюльня столицы не в состоянии представить такой богатой коллекции щетинистых бород, какую встретите в этой оригинальной ассамблее.

И никак не должно думать, чтоб все эти господа имели какую-нибудь тень занятий или дела в этом присутственном месте, которое с таким неутомимым усердием и соревнованием посещают они каждый день от восхода солнечного до заката. При существовании деловых отношений, странность такого явления могла бы уничтожиться сама собой. Некоторые из них обыкновенно спят в продолжение заседаний; другие переходят с одного места на другое с колбасами или сосисками в карманах или носовых платках и чавкают, и слушают с одинаковым аппетитом; но решительно никто в целой толпе не принимает личного участия в производстве судебного дела. И не пропускают они ни одного заседания. В бурную и дождливую погоду они приходят сюда промоченные до костей, и в эти времена Банкротский суд наполняется испарениями, как из навозной ямы.

Можно подумать, что здесь усилиями смертных воздвигнут храм гению старых лохмотьев и лоскутного мастерства. Круглый год ни на ком не увидите нового платья и не встретите человека со свежим и здоровым лицом. Один только типстаф выглядывает молодым человеком, да и у того красные одутлые щеки похожи на вымоченную вишню, приготовленную для настойки. Рассыльный, отправляемый к разным лицам с формальным требованием их в суд, щеголяет иногда в новом фраке; но фасон этого фрака, имеющего подобие мешка, набитого картофелем, напоминает моду старых времен, давно исчезнувших из памяти людей. Самые парики у судей напудрены прескверно, и локоны их, по-видимому, давно утратили свою упругость.

Но всего интереснее тут стряпчие, заседающие за большим продолговатым столом, недалеко от комиссионеров. Это — антики в своем роде. Главнейшую и чуть ли не исключительную принадлежность их профессии составляют синий мешок и мальчик-слуга, обыкновенно еврейского происхождения, обязанный сопровождать их с этим странным портфелем в руках. Постоянных и правильно организованных контор не имеется у этих господ. Переговоры юридического свойства они совершают обыкновенно в трактирах и на тюремных дворах, где, появляясь ватагами, они зазывают и вербуют клиентов, точь-в-точь как извозчики, предлагающие свои услуги пассажирам. Наружность их до крайности неуклюжа и грязна. Надувательство и пьянство — отличительные черты в характере этих жрецов британской Фемиды. Квартиры их примыкают всегда к присутственным местам и простираются не дальше, как на одну английскую милю от обелиска на Георгиевской площади. Есть у них свои обычаи, нравы и свое обращение, совершенно непривлекательное для их ближних.

Мистер Соломон Пелль, джентльмен из этой ученой корпорации, был жирный детина с отвислыми щеками, ходивший во всякое время в таком сюртуке, который, с первого взгляда, мог показаться зеленым, а потом, при дальнейшем рассмотрении, оказывался темно-бурым. Бархатный воротник этого одеяния подвергался такому же хамелеонскому видоизменению цветов. Лоб у мистера Соломона Пелля был узкий, лицо широкое, голова огромная, нос кривой, как будто природа, раздраженная наклонностями, замеченными в этом человеке при самом его рождении, круто повернула его с досады на одну сторону и потом уже никогда не хотела исправить этого поворота. Впрочем, кривой нос, весьма невзрачный на первый взгляд, впоследствии отлично пригодился своему владельцу: подверженный, при короткой шее, страшной одышке, мистер Соломон Пелль дышал главнейшим образом через это полезное отверстие на верхней оконечности его организма.

— Уж на том постоим: дело его в моих руках выйдет белее снега, — сказал мистер Пелль.

— Вы уверены в этом? — сказал джентльмен, к которому была обращена эта речь.

— Совершенно уверен, — отвечал мистер Пелль, — но если б он попался в лапы какому-нибудь неопытному практиканту, заметьте, почтеннейший, тогда бы все перекувырнулось вверх дном.

— Э! — воскликнул другой собеседник, широко открыв свой рот.

— И уж я бы не отвечал за последствия, — сказал мистер Пелль, таинственно кивая головой и вздернув нижнюю губу.

Этот назидательный разговор производился в трактире напротив Коммерческого банкротского суда, и одним из разговаривающих действующих лиц был не кто другой, как мистер Уэллер старший, явившийся сюда с благотворительной целью доставить утешение одному приятелю, дело которого в этот самый день должно было окончательно решиться в суде. Мистер Пелль был стряпчим этого приятеля.

— Где же Джордж? — спросил старый джентльмен.

Стряпчий повернул голову по направлению к задней комнате, и когда мистер Уэллер отворил туда дверь, шестеро джентльменов, посвятивших свою деятельность кучерскому искусству, поспешили встретить своего собрата с изъявлением самого дружеского и лестного внимания, не совсем обыкновенного в этой почтенной корпорации, проникнутой серьезным и философским духом. Несостоятельный джентльмен, пристрастившийся с некоторого времени к рискованным спекуляциям по извозчичьей части, поставившим его в настоящее затруднительное положение, был, по-видимому, чрезвычайно весел и услаждал свои чувствования морскими раками, запивая их шотландским пивом.

Приветствие между мистером Уэллером и его друзьями имело свой оригинальный характер, свойственный исключительно сословию кучеров: каждый из них приподнимал на воздух кисть своей правой руки и, описывая полукруг, разгибал мизинец, чтоб протянуть его к вошедшему собрату. Мы знали некогда двух знаменитых кучеров (теперь уж их нет на свете), братьев-близнецов, между которыми существовала самая искренняя и нежная привязанность. Встречаясь каждый день в продолжение двадцати четырех лет на большой дуврской дороге, они разменивались приветствиями не иначе как вышеозначенным манером, и когда один из них скончался, другой, тоскуя день и ночь, не мог пережить этой потери и отправился на тот свет.

— Ну, Джордж, — сказал мистер Уэллер старший, скидая свой верхний сюртук и усаживаясь со своей обычной важностью, — как делишки? Все ли хорошо сзади и нет ли зацеп напереди?

— Везет как следует, дружище, — отвечал несостоятельный джентльмен.

— Серую кобылу спровадил кому-нибудь? — осведомился мистер Уэллер беспокойным тоном.

Джордж утвердительно кивнул головой.

— Ну, это хорошо, мой друг, — заметил мистер Уэллер. — А где карета?

— Запрятана в безопасном месте, где, смею сказать, сам черт не отыскал бы ее, — отвечал Джордж, выпивая залпом стакан пива.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал мистер Уэллер. — Всегда смотри на передние колеса, когда скатываешься под гору, не то, пожалуй, костей не соберешь. А бумагу тебе настрочили?

— Сочинили, сэр, — подхватил мистер Пелль, пользуясь благоприятным случаем принять участие в разговоре, — да уж так сочинили, что, с позволения сказать, чертям будет тошно.

Мистер Уэллер многозначительным жестом выразил свое внутреннее удовольствие и потом, обращаясь к мистеру Пеллю, сказал, указывая на друга своего Джорджа.

— Когда ж вы, сэр, расхомутаете его?

— Дело не затянется, — отвечал мистер Пелль, — он стоит третьим в реестре, и очередь, если не ошибаюсь, дойдет до него через полчаса. Я приказал своему письмоводителю известить нас, когда там они соберутся.

Мистер Уэллер осмотрел стряпчего с ног до головы и вдруг спросил с необыкновенной выразительностью:

— A чего бы этак нам выпить с вами, сэр?

— Право, как бы это, — отвечал мистер Пелль, — вы уж что-то слишком очень… — Я ведь оно не то чтобы того, привычки, ей-богу, не имею, того… — К тому же теперь еще так рано, что оно, право, будет того… — Стаканчик разве пуншику, почтеннейший, чтоб заморить утреннего червяка.