Чтение онлайн

Никогда в целом году природа не обнаруживает, на мой взгляд, таких прелестей, как под конец лета, с последних чисел июля до первых сентября. Весна прекрасна, спору нет, май лучезарен и цветущ; но красота весны возвышается ее контрастом с опустошительной зимой. Август отнюдь не имеет таких выгод. Наступает он, когда перед нашим физическим и умственным взором рисуются зеленые поля, лазурь неба и пахучие цветы, когда снег и лед, плаксивый ветер, буря и свирепые морозы совсем удалились от наших воспоминаний, как будто суждено им навсегда исчезнуть с лица земли: и при всем том очарователен август месяц! Огороды и поля смутно жужжат суетливым шумом труда; деревья тяготеют под толстыми гроздьями плодов, склоняющих к земле их длинные ветви; сжатый хлеб, грациозно складенный в снопы, волнующиеся при каждом переливе света, окрашивает весь ландшафт золотистым цветом, какая-то сладостная нега распространяется в атмосфере над всей землей, и это успокоительное влияние распространяется даже на крестьянские телеги, заметные только для глаз на сжатой ниве, но которых не может слышать ухо вследствие их медленного движения по ровной и мягкой почве.

Как только быстрый экипаж несется мимо полей и огородов, окаймляющих дорогу, группы женщин и детей, собирающих плоды, прекращают на минуту свою работу и, заслоняя загорелое лицо пыльной рукой, с напряженным любопытством смотрят на проезжих, между тем как в это же мгновение какой-нибудь чумазый пузырь, которого мать не могла оставить дома, карабкается по краям корзинки, где его уложили, высовывает голову и визжит от полноты душевного восторга. Жнец машинально роняет серп и, скрестив руки, следит любопытным взором за быстрым движением колес, а рабочая лошадь бросает сонливый взгляд на красивых коней и, по-видимому, рассуждает про себя: «Любо, братцы, издали посмотреть на вашу упряжь, но куда приятнее ходить здесь, по мягкой земле, медленным и ровным шагом». Вы обогнули угол дороги и оглянулись назад: женщины и дети принялись опять за свою работу, жнец поднял серп, карапузик упал в корзинку, лошадь двинулась вперед, и все пошло своим обычным чередом на плодоносной ниве.

Сцена в этом роде оказала могущественное влияние на благоустроенную душу президента Пикквикского клуба. Решившись обличить злодея, скрытого под маской Фиц-Маршала, он сидел сначала задумавшись и молча, погруженный в средства относительно достижения своей филантропической цели. Мысль, что этот негодный Джингль распространяет всюду разврат и зловредный обман, не давала ему покоя. Мало-помалу, однако ж, внимание его обратилось на окружающие предметы, и он всей душой погрузился в лоно природы. На половине пути мистер Пикквик решительно повеселел и даже вступил в разговор со своим слугой.

— Какой прекрасный вид, Самуэль! — сказал мистер Пикквик.

— Нечего и говорить, сэр, глина джентльменская: хоть сейчас кирпичи обжигай, — отвечал мистер Самуэль Уэллер, слегка притронувшись к своей шляпе.

— Вы, мой милый, я полагаю, всю свою жизнь ничего не видали, кроме глины, песка и кирпичей, — сказал, улыбаясь, мистер Пикквик.

— Оно так, сэр, с одной стороны, а если посмотреть с другой, так выйдет, пожалуй, и не так. Я ведь не все чистил сапоги, мистер Пикквик.

— Что ж вы делали?

— Раз служил я на ямском дворе.

— Когда?

— Давненько, сэр. Лишь только вышел я на свет играть в чехарду с заботами мира сего, меня сделали носильщиком на Толкучем рынке; потом сидел я на ямщицких козлах, потом чистил тарелки за буфетом и потом уже начал чистить сапоги.

— Стало быть, история вашей жизни очень любопытна?

— Как же, очень. Теперь я сделался слугой старого холостяка; а придет пора, и я сам буду джентльменом. Тогда я разведу тенистый сад, выстрою комфортабельную беседку и буду себе посиживать от утра до ночи с трубкой в зубах.

— Вы философ, Самуэль.

— A как бы вы думали? Философия у нас в крови. Мой родитель, например, философ первой руки. Если, бывало, мачеха начнет его шпынять, он свистит себе так, что и в ус не дует. Бывало, она рассердится и разобьет его трубку: он возьмет другую и набьет табаком. Потом она взвизгнет и упадет в истерику, а он покуривает себе, как в кофейном доме. Ведь все это называется философией, сэр, не так ли?

— Почти так, — отвечал мистер Пикквик, улыбаясь, — философия, вероятно, принесла вам большую пользу.

— Как же, сэр, очень большую, особенно когда была у меня квартира без мебели.

— Это что еще?

— Ничего, сэр, две недели подряд на своем веку квартировал я под мостом… то есть под арками Ватерлооского моста. Квартира недурная, близкая ко многим трактирам и притом даровая квартира, безданная, беспошлинная. Холодновато иной раз, да это ничего, когда кровь бурлит кипятком от головы до пяток. И не скучно: честной компании вдоволь.

— Бродяги, я думаю, мошенники?

— Как бы не так! Записные бродяги знают, сэр, философию получше нас с вами: у них всегда найдется теплый угол и порция телятины с кружкой пива. Случается иной раз, заходят туда молодые нищие, женщины и мальчишки, еще не привыкшие к своему ремеслу; но вообще бывают там бездомные твари без насущного куска хлеба, бесприютные головушки, которым не на что купить веревку в две пенни.

— Какая там веревка? — спросил мистер Пикквик.

— Веревкой, сэр, называется меблированная квартира, где платят за койку два пенни.

— Что ж тут общего между веревкой и койкой?

— Неужто вы не понимаете? Вещи простые, сэр. Джентльмен и леди, содержатели прекрасной гостиницы, сначала укладывали своих гостей на полу, где кто стоял: но это оказалось неудобным, потому что гости спали беспробудно каждый день вплоть до обеда. Поэтому джентльмен и леди, для предупреждения таких беспорядков, придумали утвердить гостиные постели — мешки с соломой — на веревках, привешанных к потолку на расстоянии метра от пола.

— Дальше.

— Дальше уж, разумеется, что: каждое утро в шесть часов джентльмен и леди дергают за один конец веревки и вываливают жильцов на холодный пол. Гости просыпаются, встают, и каждый убирается подобру-поздорову, на все четыре стороны. Однако ж извините, сэр, кажется, я заболтался с вами: ведь это Бери.

— Да, Бери.

Дилижанс покатил по торцовой мостовой красивого городка и через несколько минут остановился перед воротами большой гостиницы напротив старого аббатства.

— A вот это гостиница «Вестник», — сказал мистер Пикквик, — здесь мы остановимся, только надобно, Сэм, быть как можно осторожнее. Наймите номер и никому не сказывайте моей фамилии. Понимаете?

— Еще бы! Я ловлю на лету ваши мысли, — отвечал Самуэль Уэллер с лукавым видом.

И, взяв под мышку чемодан мистера Пикквика, он побежал в буфет. Скоро номер был взят, и мистер Пикквик расположился в нем с большим комфортом.

— Теперь, Сэм, прежде всего… — сказал мистер Пикквик.

— Надобно заказать обед, — подхватил Самуэль Уэллер: — уже поздно.

— Пожалуй и так, — сказал мистер Пикквик, взглянув на часы, — ваша правда, Самуэль.

— И если я хорошо угадал вашу мысль, — прибавил мистер Уэллер, — после обеда вы ляжете отдохнуть часов на десяток и отложите все попечения до завтрашнего дня, так как «утро вечера мудренее», как говаривал один сапожник, выпивая бутылку водки на сон грядущий.

— Правда, Самуэль, — подтвердил мистер Пикквик, — но не мешает наперед удостовериться, точно ли стоит он в этой гостинице и скоро ли намерен ехать.