Чтение онлайн

«Хонда» взревела мотором и рванула с парковки прочь.

Рома с трудом вдохнул. Словно отказываясь верить в происходящее, достал еще телефон и набрал Катюхин номер, но она, как и следовало ожидать, сбросила звонок. Вторую попытку постигла та же участь. Третью тоже. Рома не знал, зачем звонил, когда и так уже все было ясно, но охватывающая злость заставляла снова и снова тыкать в иконку с Катюхиной фоткой, пока мерзопакостный женский голос не сообщил, что абонент находится вне зоны доступа сети. А это значило, что Катюха выключила телефон или кинула Ромин номер в черный список. И то и другое намекало лишь на одно.

Все кончено.

И Катюха не хочет, чтобы он что-то осознал и попросил прощения. Она хочет от Ромы избавиться. И кажется, она на верном пути.

Рома рванул домой.

Нет, чушь собачья, не могла Катюха так просто устроить ему подлянку! Она еще сегодня целовалась с ним так, что шумело в ушах, и глаза у нее сияли, и на губах светилась счастливая улыбка — нельзя так играть! Значит, весь этот цирк с Карпоносом был устроен только для того, чтобы уесть Рому. Был ли за ним на самом деле какой грешок или Катюха его себе только выдумала, сейчас не имело значения. Рома не сомневался, что она немного подуется и попросит Карпоноса отвезти ее домой, и он должен был перехватить ее до того, как она туда попадет — хотя бы чтобы не объясняться сначала с ее родителями. Светофоры, будто помогая Роме, высветили «зеленую улицу», и он мог с полной уверенностью считать, что оказался у подъезда первым: вряд ли Карпонос так просто уехал бы от Катюхи, не потребовав объяснений, а черной «хонды» у дома не было. Значит, где-то катаются, выжидают. Рома чуть продышался и занял наблюдательный пункт на скамейке детской площадки, напротив своего и Катюхиного подъезда. Свет в спальне Сорокиной не горел, что еще раз подтверждало Ромину уверенность в том, что она не дома.

Но если поначалу его это порадовало, то через полчаса стало откровенно напрягать. Куда, черт возьми, они запропастились? Нормальный человек Карпоноса и четверть этого срока выносить не сможет, а Катюха вроде как в последнее время вернула себе адекватность. Во всяком случае, когда она послала Олежека подальше, Рома в этом уверился. Что же выходило, ошибся? И сегодняшняя ее выходка подтвердила возникшие опасения?

Рома поежился: он взмок, конечно, когда гнал к дому, но теперь тот жар был уже в прошлом, а новые, пока еще не облекшие форму мысли вымораживали куда сильнее опускающихся вместе с ночью холодов. Могла ли Катька… Ну, не наказывать его вовсе за непонятно какой проступок, а… помириться со своим Карпоносом взаправду? Если предположить… чисто теоретически, потому что в реальности такого никак не могло быть, но если предположить… что они просто поссорились полторы недели назад? Крепко поссорились — так, что Катюха захотела с ним порвать, а теперь осознала, что любит все-таки своего Олежека? Или, хуже того, если она решила за что-то отомстить Карпоносу и использовала для этого втюрившегося в нее по уши Давыдова? Вокруг Карпоноса вон сколько девиц распрекрасных вилось, Катюха вполне могла и приревновать, и решить доказать своего кавалеру, что тоже не так проста, как кажется. Что и за ней будут парни бегать, стоит ей только захотеть. Что она без всяких проблем найдет Олежеку замену — и нашла ее. Но ровно до того момента, пока оный Олежек не опомнился и не прибежал просить прощения. И Катюха простила. И…

Просто вычеркнула Рому из своей жизни. Честнее, наверное, было сказать ему об этом в глаза, но когда бы девчонки отличались подобным милосердием? Мол, увидел все лично, можно и не объяснять ничего, чай, не дурак, сам поймет. И Рома понял. Вот только, черт с ним, пусть будет дураком, но он заставит Сорокину сказать все языком, а не очередным спектаклем. Пусть посмотрит ему в лицо и даст от ворот поворот! Он хотел услышать ее оправдания или даже обвинения — плевать, может, тогда станет не так больно! Сейчас хотелось вгрызться зубами в угол скамейки, только чтобы не сжимать их так сильно, что сводило челюсть.

Рома отломал от близстоящего турника намерзшую сосульку и сунул ее в рот. Неужели Катюха оказалась именно такой бессердечной девицей, какой выглядела в нынешнем своем поступке? Неужели Рома за два с лишним года ничего о ней не узнал и мог так в ней ошибиться? И Сонька еще со своей зашитой Сорокиной смутила: Рома поверил, что Катюхе нужна эта самая защита и нужен он, а на деле получалось, что защищать нужно от нее. Только Рома вот не защитился. Поэтому и сидел теперь на скамейке, один, грызя почти закончившуюся сосульку и сжимаясь всякий раз, когда во двор въезжала машина. Придумывал слова, которыми встретит бессовестную Сорокину, однако с каждым новым заходом те выглядели все более жалкими, и Роме как будто надо было оправдываться за это его ожидание, а гнев потихоньку истирался, заменяясь каким-то холодным безразличием. Кажется, только им можно было заглушить одолевающую горечь. Нет, не испытывала его Катюха и не хотела отомстить. Она просто его кинула. Без слов. И без жалости.

Машины заезжали все реже, а окна в доме гасли, убивая последнюю отчаянную надежду. Рома равнодушно посмотрел на часы. Полпервого ночи. Очевидно, Сорокина уже и не приедет. Очевидно, она решила отпраздновать воссоединение с Карпоносом проведенной вместе с ним ночью. И никакие месячные ей сегодня не помеха. Впрочем, были ли они вообще или Сорокина, поняв, что зашла в своей мести слишком далеко, нашла единственный способ избежать Роминой постели? А он еще себя кретином называл, не понявшим ее сразу и заставившим перед ним унижаться. Кретин и есть, вот только совсем по другой причине. Из-за своей доверчивости и глупой, неуместной влюбленности не в ту девчонку. Ведь с самого же начала было понятно, что у них ничего не получится. Не получится, потому что мегера Сорокина не замечала его два с лишним года и не могла заметить только из-за того, что он накормил ее картошкой и помог с матаном. Будь проклят этот матан и все, кто с ним связан! Они упорно портили Роме жизнь и упивались этой своей возможностью. Да, Рома от них зависел. И ничего не мог с этим поделать.

Он поднялся со скамейки, когда понял, что еще немного — и просто примерзнет к ней и будет потом ждать дворника, чтобы тот отковырнул его тушку от заиндевевшего сиденья. Прошелся по детской площадке, удивляясь, почему от каждого шага сбивается дыхание. Он попал в ловушку, из которой не видел выхода. Его обманул человек, который неожиданно оказался безумно близким и нужным, и то, что этим человеком была Катюха Сорокина, просто разрывало душу на ошметки. Сонька сказала правду: Рома давно запал на Катю, еще в школе, но тогда он не знал, какой она может быть на самом деле, не прижимал ее так сильно к сердцу, не пробовал на вкус ее поцелуи, не дышал ее смехом и ее отзывчивостью. Зачем ему сейчас все эти знания, он не представлял. Но избавиться от них так просто, кажется, не получится. Это придется пережить. Пережить! Перебороть! Оставить позади! И больше никогда не связываться с Сорокиной и ее семейством!

Еще три часа: Рома поймал себя на том, что пинает сильно подтаявшую снежную горку и выдолбил уже вполне себе приличное отверстие, в котором вполне могла поселиться крысиная семья. Почему эта семья выбрала его душу и грызла ее сейчас, будто не евшая до этого несколько месяцев, Рома не знал. Зачем он торчит, промерзший до костей, на улице, он не знал тоже. Давно следовало вернуться домой, залезть под одеяло и выкинуть из головы Сорокину вместе с ее Карпоносом и их чудной жаркой ночью. А в голове против воли крутилась их едва не состоявшаяся ночь, и Катюхины ладони под футболкой, и ее такой сладкий шепот «не скажу», и ее ягодный аромат, будь он проклят, — хотя, кажется, только он и не давал сейчас околеть окончательно. Зачем все это? Откуда у Сорокиной такая циничность и такая жестокость? Ведь не была она никогда такой. Всегда помочь соглашалась, если помощь требовалась. Рому вон недавно с «Лизиной фермой» выручила. Или это лишь жалость? Обычная девчачья жалость, какой Рома, на ее взгляд, только и заслуживал?

Нет уж, Сорокина, не сломаешь! И жалость свою себе оставь или вон, на Карпоноса, трать, он ее заслуживает! А Рома как-нибудь перетопчется. И без жалости, и без Сорокиной. Не так уж много между ними было, чтобы не суметь вычеркнуть это из памяти. А Рома и не с такими разочарованиями справлялся. Поднимался. Поднимется и сейчас. Даже если на этой долбаной площадке не останется ни одного куска снега.

Надо только снова научиться дышать.

Когда из подъезда в предрассветную темноту стали выходить люди, Рома все еще сидел на лестнице детской горки, свесив ноги вниз и считая отверстия на кроссовках. Отверстий каждый раз оказывалось разное количество, и это раздражало до какого-то бешенства. Почему не сделать одинаковое количество отверстий на каждой кроссовке? Ведь шнурки-то одинаковой длины засовывают? Или шнурки тоже разные? Да нет, вроде одинаковые, белые, один, правда, заляпан грязью из-за того, что Рома выпинывал правой ногой почти развалившуюся горку. Значит, все-таки разные? Чтоб он еще когда купил себе такие кроссовки! Надо с липучками брать, там точно заморачиваться не придется. Есть, интересно, взрослые кроссовки с липучками? Или только со шнурками, чтобы некуда было деваться? Сегодня же…

Наглый свист выдернул из псевдофилософских размышлений, и Рома, подняв голову, увидел у собственного подъезда черную «хонду». Как он мог ее пропустить, если ждал почти десять часов? Или уже стало все равно? Вот черт, кажется, действительно стало все равно. Нельзя склеить то, что десять часов дробили дубовым молотком. Рому дробили. И теперь требовалось время, чтобы понять, как вообще себя собрать.

Он неловко спрыгнул с горки, едва не навернувшись перед светлыми очами следившего за ним из окна своей «хонды» Карпоноса, но и на это было наплевать. Словно кто-то взял и отключил все эмоции. Впрочем, так было даже лучше. Так оставался шанс спокойно поздороваться с Сорокиной и так же спокойно пройти мимо нее, ничего не объясняя и ни о чем не спрашивая. О чем, на самом деле, спрашивать, если эту ночь она провела с Карпоносом, а Рома — со скамейкой на детской площадке? Всем сестрам по серьгам. И никто как будто не обижен.

— Утро доброе, — неожиданно хмуро поздоровался Карпонос, выбравшись из своей машины и столь же хмуро глядя на Рому. Чего это, не по вкусу, что ли, Сорокина пришлась? Или не рад соперника на месте преступления встретить? Так Рома больше не соперник. Взял самоотвод.

— Было бы доброе, не будь в нем тебя, — огрызнулся Рома, расправляя затекшие плечи. Нет, все-таки не дается ему спокойствие и самоуверенность. Так и тянет съездить по лощеной Карпоносовой физиономии. Но он не доставит Сорокиной такого удовольствия. Не хватало еще, чтобы она из одной постели в другую прыгала, а за нее парни дрались. Перебьется.