Чтение онлайн

Но Август 1991-го в известном смысле пошел еще дальше в нарушении логики исторической справедливости. Он превратил произвольно нарезанные Октябрем административные границы в государственные, тем самым, сделав то, на что не решился даже Октябрь, но что стало продолжением и завершением именно его логики поведения в истории. Мало этого, в деле борьбы с союзным центром Август пошел на союз с националистами всех мастей и оттенков, вплоть до чеченской дудаевщины, обильно снабдив этот террористический режим оружием, не сделав ничего для того, чтобы предотвратить его захват на складах советской армии.

При этом Август обнаружил постыдное национальное лицемерие: вступая в союз и поддерживая как "глубоко демократические" националистические движения в регионах, он вместе с тем жестко квалифицировал всякую попытку к национальной самоорганизации русской нации как национализм, не скупясь даже на фашистские эпитеты. Логика двойных стандартов, доведя до абсурда большевистские представления о неравенстве национализма малых и больших наций, в новых исторических условиях, в условиях очередного погрома национальной и исторической России выглядит нечто худшим, чем простым недомыслием - сознательной и очередной сдачей национальных интересов России и в ней русской нации.

Август 1991-го вновь начал актуализировать архетипы большевизма в понимании и решении национального вопроса в Росси - логику вненационального мышления и отношения к России. Она стала следствием одного из самых разрушительных результатов большевизации России - институализации в ней вненациональной России, субъекта, не идентифицирующего себя с исторической и национальной Россией. Именно он и стал носителем этой логики - логики разрушения исторической и национальной России. Именно он вновь получил власть над Россией для продолжения навязывания ей логики исторического развития, никак не считающейся с цивилизационной, исторической и национальной спецификой России и в ней русской нации. Но на этот раз вместо идеологем пролетарского интернационализма в качестве главного духовного основания бытия России в истории были предложены идеологемы своеобразного персоналистического интернационализма, под которые стала подгоняться вся ценностная вертикаль современной России. Как и пролетарский, он характеризуется тем, что пытается свести основы общности и всякой идентификации человека к тому, что разрушает естественно и исторически сложившуюся общность в языке, территории, культуре, духовности, истории, самосознании, сами архетипы всего этого, сам способ их проживания в истории

Он устремлен к тому, чтобы если не преодолеть, то по возможности размыть то, что объединяет людей логикой самой истории в нацию, преодолеть саму нацию, до предела социально атомизировать социум до ничем и никак не связанных индивидов или связанных лишь тем абстрактно-всеобщим, которое, разумеется, есть у каждого индивида, но которым реально люди не живут, а потому реально и не связаны. Персоналистический интернационализм хочет свести национальный вопрос к абстракции человека вообще, к той сущности, которая существует в каждом индивиде в качестве его основы, но которая реально обнаруживает себя, только преломившись через все богатство конкретного, в котором и посредством которого эта сущность только и существует как сущность человека.

Следовательно, он хочет навязать абстрактное конкретному, не связать, а именно разъять их, заменить конкретное абстрактным, заставив всех и каждого жить не реально значимым в их конкретной жизни, а тем и только тем, что значимо не для них конкретно, а для всех людей, но чем именно поэтому реально никто не живет. В итоге получается весьма показательная по своей симптоматике картина: человеку предлагается идентифицировать себя не со своей историей, культурой, духовностью, не с локальностью своей цивилизации, не со своей этничностью и национальностью, а с человеком вообще, то есть предлагается идентификация вне всяких форм социальности и социальных общностей.

Иначе говоря, предлагается утопия, так как тезис о том, что всякий человек прежде всего - человек, а потом уже все остальное, сам по себе хорош, но при своей реализации разрушается о реальности: социально значимой для конкретного человека оказывается не его сущность, не его абстрактная человеческая природа, а его непосредственная связь с теми общностями, в которых он живет и посредством которых он себя реализует, которые и только которые являются основами его социальной идентичности, во всяком случае, его первичной и для него наиболее актуальной идентичности.

Вначале и внутри человека оказывается его общность со своей семьей, с различного рода социально стратификационными группами, членом которых он является, со своим этносом и нацией, со своей историей, культурой, духовностью, с определенным способом их проживания в истории - с генетическим кодом своей истории и своей страны и лишь после этого и только на основе этого со всем остальным, что находится за пределами круга его бытия, непосредственных форм его социальности и социальных общностей, включая сюда и само человечество. Человек живет в человечестве, но не живет человечеством, а только той его частью, с которой он себя непосредственно идентифицирует.

Вот почему всякий интернационализм, связывая человека с тем, что находится вне его, не может заменить того, что связывает человека с самим собой, внутри его бытия как человеческого. Вот почему он не может претендовать на основы идентичности человека. Он есть способ сосуществования человека с человеком, но не идентификации человека. И там, где интернационализму пытаются придать не свойственные ему функции, он превращается из средства сосуществования в средство слома основ идентичности человека. В этой связи трагедия России в XX столетии ее истории в том и заключается, что ей были навязаны идеологемы интернационализма в масштабах, разрушительных для основ всякого нормального существования в истории, способы идентификации и ценности идентичности, достигаемые не через национальное, а интернациональное в истории, через преодоление национального в истории.

В итоге любовь к дальнему и чужому обернулась разрушением ближнего и родного. Исключением не стала и новая разновидность интернационализма персоналистический, который, как мы видим, отличается от пролетарского отнюдь не своей сущностью, а формой ее проявления. А потому по своим последствиям для национальных устоев бытия России в истории он оказался не менее разрушительным, чем пролетарский. Так, одной из базовых форм проявления персоналистического интернационализма стала попытка придать правам человека сущность и масштаб основ и ценностей национальной идентичности России и в ней русской нации. На что они, конечно же, претендовать не могут, ибо, связывая людей интернационально, они не связывают их национально, а потому могут стать и становятся принципами сосуществования наций, но никак не принципами их существования, базовыми ценностями национальной идентичности. Права человека вообще не обладают идентификационной сущностью и, следовательно, национально идентификационной глубиной, а потому, вторгаясь в процедуры идентификации, они разрушают их как идентификационные и с тем большей беспощадностью, чем больше они касаются национальных идентификационных основ истории.

Есть еще один параметр, по которому Октябрь 1917-го и Август 1991-го обнаруживают явное сходство: это придание непомерного значения и в жизни общества, и в деле его реформирования экономике и экономическим факторам, попытка вообще все свести к экономике, к решению экономических задач, вслед за которыми, чуть ли не автоматическом режиме, должны и будут решаться все остальные. Это традиция глубоко укоренившегося в России экономического монизма, явным образом исходящая из признания лишь одной исторической реальности - формационной и не видящая за ней более глубоких пластов бытия социальности, как раз тех самых, которые восходят к бытию цивилизационной исторической реальности, к духовным основам истории в основах души каждого человека, к системе архетипов социальности, культуры, духовности, к самому способу их объективации в истории и самой истории.

Разумеется, духовные основы истории в основах человеческой души существуют не сами по себе, а только в связи и на основе экономических форм бытия общества, зависимость от которых они испытывают, однако, лишь в конечном счете, во всех остальных случаях представляя самостоятельные образования, с не меньшей, а в ряде случаев даже и с большей силой определяющих ход исторических процессов, специфику самой формационной исторической реальности из цивилизационных глубин истории, из глубин человеческого духа. Не существуя в чистом виде, а только в своем локально цивилизационном воплощении, формационная историческая реальность становится такой, какой является локальная цивилизация, в своем развитии канализируется таким образом, каким образом и в каком направлении развивается локальная цивилизация. Формационный поток истории на своих плечах выносит цивилизационная историческая реальность, в этом процессе изменяясь сама, но и изменяя формационную реальность, преобразуя и превращая ее в стадиальную форму своего бытия в истории, в ту или иную формационную ступень своего развития, но никак не наоборот. Локальная цивилизация никак не может стать стадией или частью формации, ибо она всегда целое по отношению к любой стадии своего формационного развития.