Чтение онлайн

Другое дело, что в начале века для конкретно-исторических условий России более актуальными, соответствующими ближайшим целям и задачам исторической модернизации России, были цели и задачи буржуазно-демократической революции и только после этого и на этой основе, если хотите, вместе с ними, но никак не вместо них, цели и задачи социализации капитализма. Россия в начале века не исчерпала потенциала капиталистического развития, развития в направлении саморазвития буржуазных формационных качеств общества. Вместо всего этого России был навязан радикальнейший формационный переход, перед радикальностью которого бледнеет радикализм Французской революции - переход к освоению принципиально новых формационных качеств существования в истории, часть из которых была либо преждевременна, либо утопична в принципе. Октябрь 1917-го предложил обществу такие формы социальности, которые не считались с реальными возможностями их освоения, или такие, для реализации которых были необходимы экстраординарные меры, далеко выходящие за рамки гармоничных и эволюционных форм существования в истории.

Это, уже одно только это втягивало страну в режим развития, основанного на исторический потрясениях, которые, ко всему прочему, постоянно подпитывались цивилизационными источниками. В Русской революции, в отличие от Французской, существовал цивилизационный источник навязывания обществу формационных свойств и качеств, не считающихся со сложившимися реальностями, опережающих возможности их освоения - это подчинение формационного развития общества целям и задачам цивилизационного переворота, изменению основ локальности русско-российской цивилизации, генетического кода ее истории. В России формационный радикализм подпитывался и определялся цивилизационным беспределом - преодолением России как России, сломом основ цивилизационой идентичности России и в ней национальной русской нации. А это идеальная почва для навязывания стране и нации исторических экспериментов любых масштабов, любой направленности и любыми средствами.

В итоге Октябрь 1917-го в истории России стал нечто большим и нечто худшим, чем только социальной революцией - цивилизационным переворотом. В итоге он совместил в историческом пространстве России формационные потрясения с цивилизационными, наложил одну волну исторических катаклизмов на другую, подчинил цели и задачи исторической модернизации России, ее формационный прогресс целям и задачам цивилизационного переворота. В итоге он не мог не породить эпоху великих потрясений и ответную реакцию на них сил его отрицания и формационных - социально-классовых и цивилизационных этнокультурных. Он не мог не породить собственное отрицание, отрицание наиболее одиозных, а по ряду параметров и просто преступных сторон и результатов собственного исторического творчества. В итоге Октябрь 1917-го не мог не породить Август 1991-го.

Во всем этом проявились закономерности истории, необходимость Августа 1991-го в истории современной России, его историческая миссия - стать завершением эпохи великих исторических потрясений, средством преодоления цивилизационной неидентичности России и в ней национальной русской нации, средством формационного прогресса России, подчиняющегося не целям и задачам цивилизационного переворота, а целям и задачам исторической модернизации на базе саморазвития русско-российских цивилизационных основ, реализации не заемного, а собственного потенциала исторического развития.

Но, увы, судя по итогам так называемых реформ, Август 1991-го не справился с отведенной для него историей исторической миссией - стать завершением целой эпохи в истории России, начатой Октябрем 1917-го, эпохи невиданных исторических потрясений. Он продолжил саму логику поведения Октября 1917-го в истории, а значит и логику исторических потрясений, ибо наряду с тем, что стал отрицанием давно изживших себя сторон Октября 1917-го и, сверх того, даже самого Октября 1917-го, он, как это ни странно, одновременно с этим стал его своеобразным продолжением, продолжением его вненациональной исторической сути. Эту противоречивость Августа 1991-го следует иметь в виду, когда решается вопрос о его исторической сущности и месте в истории России.

Действительно, с одной стороны, Август 1991-го вскрыл формационную неидентичность исторического бытия России. В Августе 1991-го потерпела поражение попытка создать такую формационную историческую реальность, для существования которой просто не было достаточных исторических условий, которая экономически в итоге оказалась неэффективной, а в некоторых случаях и того хуже - экономически абсурдной, не эффективной и абсурдной в той самой мере, в какой не была саморазвитием объективно сложившихся, живых тенденций роста, прагматической реализацией простой экономической целесообразности, зацикленной на элементарный человеческий интерес, а не на осуществление "единственно верного учения", экономических доктрин и схем развития. Август 1991 стал закономерной реакцией на всю систему формационных противоречий советского общества, начиная от маниакального стремления изгнать из экономической жизни общества отношения частной собственности, политического и идеологического монологизма всего строя общественной жизни и кончая десятилетиями имитационных форм активности в истории, попытками так все изменить, чтобы в итоге все осталось неизменным.

Но, с другой стороны, отрицание Октября 1917-го, тех одиозных форм формационной исторической реальности, сложившихся как итог его весьма противоречивого исторического развития, было совмещено с отрицанием всего Октября 1917-го, то есть всей исторической реальности, самой реальности как таковой. Вновь попытка формационной модернизации России превратилась не в модернизацию достигнутого в истории, социально-экономических реальностей, не саморазвитие реальных тенденций роста, а в попытку тотального преодоления этой реальности, замены ее на принципиально иную, во многом на такую и с такими формационными свойствами, которые вошли в противоречие не просто с модернизационным потенциалом и тенденциями развития, но и больше и хуже того, с цивилизационной основой и спецификой России. России в очередной раз было предложено стать не лучше, а иной, в данном случае еще и в формационном аспекте.

В этом суть формационной трагедии Августа 1991-го: не только в том, что в очередной раз были проигнорированы сложившиеся формационные исторические реальности и колоссальный потенциал их исторической модернизации в них же заложенный, но и в том и, прежде всего, в том, что поиск новых формационных свойств и качеств был совмещен с попыткой нового цивилизационного переворота, подчинен целям и задачам уже не коммунизации, а западнизации России. Новый формационный идеал для России стали искать не в самой России, не "в светлом будущем всего человечества", а в формационных и цивилизационных реальностях другой страны, в их "светлом настоящем", что на практике вылилось в воспроизведение далеко не самого светлого их прошлого, в актуализацию исторической архаики.

Что стоит в этой связи хотя бы беспощадно проведенная приватизация в России, напомнившая самые мрачные страницы первоначального накопления капитала, что, однако, превратило ее отнюдь не в накопление, а в грабительское перераспределение капитала и, что самое печальное, в паразитарное проедание огромных богатств, накопленных всем обществом и преимущественно за советский период истории России. Это придало всем реформам социально никак не ориентированный и не сбалансированный характер.

Но в конце XX столетия историческая модернизация, которая не считается с социальной, культурной и духовной составляющими исторического процесса, не воплощается в социальные, культурные и духовные смыслы и ценности и, тем более, в такой стране, как Россия, еще не начавшись, обречена на неудачу. Поэтому неудивительно, что формационная модернизация на базе реформ Августа 1991-го превратилась в формационный беспредел, до предела хаотизировавшего формационную реальность России. В итоге стал очевиден провал реформ Августа 1991-го, проект исторической модернизации, на них базировавшийся. Стало ясно, что историческая модернизация России будет связана с иным модернизационным проектом, более адекватным формационным реальностям и тенденциям их развития в современной России, более идентичным цивилизационным основам и специфике локальности ее цивилизации. Стало бесспорным, что все это будет связано уже с другим этапом исторического развития России - поставгустовским.

Еще более противоречивым Август 1991-го оказался в цивилизационном отношении. С одной стороны, он вскрыл цивилизационную не идентичность исторического бытия России. В Августе 1991-го потерпела поражение попытка создать цивилизацию на принципах классовой исключительности. Потерпела поражение не социальная идея коммунизма, а цивилизационная - идея строительства основ новой всечеловеческой цивилизации за счет России и вместо России. Но, с другой стороны, Август 1991-го начал навязывать России идею нового цивилизационного переворота. Он актуализировал самую мрачную составляющую Октября 1917-го - параноидальный комплекс всех вненациональных сил в России, связанный с идеей цивилизационной, исторической, культурной и духовной неполноценности России в истории и истории в России, комплекс, постоянно инициирующий идею преодоления России в истории, идею цивилизационного переворота. Различаясь по массе частностей, Август 1991-го оказался тождественным Октябрю 1917-го в главном и основном - в неприятии исторической и национальной России, в полном игнорировании ее цивилизационного своеобразия, цивилизационной и исторической самодостаточности.

В итоге он стал инициировать процессы тотального слома основ цивилизационной, исторической, национальной, геополитической, культурной и духовной идентичности России и вслед за этим и на этой основе вталкивать Россию в пространство иной истории, иной цивилизации, иной культуры и духовности, в котором нет оснований для ее бытия как России и, соответственно, для бытия русской нации как русской. Август 1991-го стал цивилизационным предательством России и в той мере, в какой попытался превратить ее в элемент американо-европейского цивилизационного универсума.