Чтение онлайн

В связи с этим понятно, что всякая недооценка, а тем более полное игнорирование цивилизационной составляющей исторической реальности в лучшем случае ведет к упрощенным представлениям об исторической реальности. В частности, и к тем, которыми страдает экономический монизм, предполагающий, что все, абсолютно все проблемы общества имеют экономический источник происхождения и экономический инструментарий своего решения, а потому все, абсолютно все проблемы России будут решены чуть ли не сами собой вслед и на основе решения ее экономических проблем. К примеру, станет Россия экономически процветающей страной - и, как по мановению волшебной палочки, все современные центробежные тенденции в ее национальных регионах сменятся на центростремительные.

В решении проблем исторического развития России мы все время зациклены на подходы так или иначе, но ограниченные формационным восприятием России, в частности, тем, которое задано императивами капитализма - социализма, рыночной - не рыночной экономики, социально ориентированной или ничем и никак не ориентированной экономики. Мы хотим решать проблемы России только с помощью методов ее социально-экономического реформирования, не замечая того, что она еще и Россия - локальная цивилизация. А потому в деле ее реформирования необходимо задействовать и цивилизационную методологию, тем более что в ходе всех модернизационных процессов за XX столетие Россия больше всего пострадала именно как Россия, в ней до предела хаотизирована ее цивилизационная сущность.

Во всех этих процессах Август 1991-го занимает совершенно особое место, так как умудрился на волне рыночных настроений придать экономическому монизму новые масс-культурные импульсы и совершенно идиотский масштаб применения - умудрился всему, абсолютно всему придать экономическое, еще уже - рыночное измерение, в том числе и тому, что просто разрушается, как только его получает. Август попытался все ценности заменить на интересы, а все интересы замкнуть на экономический интерес. Раз все существует в рынке, пронизано рыночными отношениями, то все и должно стать рынком - не только все должно покупаться, но, соответственно, все должно и продаваться. Такого примитивизма давно не знала мировая история.

Из этого не могло и, естественно, не получилось ничего, кроме удушающей примитивизации всей ткани социальности, предельной вульгаризации всего строя жизни. В конце концов, если и все покупается, то это еще не означает, что одновременно с этим и все продается. Нельзя свести человека, все его связи с миром и другими людьми только к экономической составляющей, свести Homo sapiens к Homo economicus, только к одномерному экономическому человеку. В таком человеке умирает все истинно человеческое или оно начинает жить по извращенной логике. Этим Август радикально отличается от Октября, для которого экономический монизм стал средством прорыва в принципиально новую формационную реальность, технологическим прорывом в развитую индустриальную эпоху и на этой основе к новым культурным горизонтам, а не средством бегства от культуры, к одномерным экономоцентричным формам бытия.

И последнее, что одинаково характеризует и Октябрь, и Август, несмотря на всю их зациклинность на методологию экономического монизма,- это превращение экономики в вечную заложницу политики. С неизменным постоянством на протяжении всего XX столетия экономика приносится в своеобразную искупительную жертву политическим амбициям, политике захвата и удержания власти, захвата и удержания любой ценой, подчеркнем, любой экономической ценой, вплоть до разрушения основ самой экономики. Именно на этой властной волне внеэкономические цели и задачи развития начинают оттеснять и довлеть над экономическими, ибо всякая новая власть в России входит в нее с новым проектом ее "осчастливливания". Она хочет стать властью над Россией, но не для России, а посему ее интересует не сама Россия, а в зависимости от времени нечто совершенно иное: светлое будущее всего человечества; светлое будущее самой России, так, как оно представляется в свете новых концепций и учений; сами эти концепции и учения, а не живая экономика конкретной страны, ее живые противоречия и реальные возможности развития, живые люди, стоящие за всем этим; наконец, ее интересует она сама, ее власть над Россией, ее представления о себе и о России, возможность и то и другое навязывать России. Так, ради вхождения в "рынок" или в "цивилизацию" власть была готова бороться до последнего россиянина. Во всех этих случаях не столь важна сама Россия, в частности, то, сколько все это ей будет стоить, важно другое - власть над Россией. Это стоит всего, даже разрушения не то что экономики, но и всего в России, самой России.

Отсюда и непреоборимая тяга к скачкам и Октября и Августа, тяга к революциям и революционным прорывам в истории, которые на деле превращаются в бегство от истории, от ее реалий как российской истории. И Октябрь 1917-го и Август 1991-го явным образом исходили из представлений о принципиальной нереформируемости сложившейся до них формационной исторической реальности, больше того, ее принципиальной извращенности. По этой причине ставка делалась на обвальное и тотальное разрушение ее до основания, а затем... затем предполагалось либо планомерное строительство основ новой формационной реальности в полном соответствии с "единственно верным учением", либо все надежды связывались со спонтанной экономической и социальной самоорганизацией населения. В последнем случае эта самоорганизация выразилась в тотальной криминализации экономики и вслед за этим и на этой основе всего общества. Но и Октябрь, и Август главное препятствие для "светлого будущего" видели в сложившейся исторической реальности.

Она никогда, нигде и никого не удовлетворяла, хотя бы потому, что она - реальность. Но в том-то и дело, что именно потому, что она реальность, она обладает силой непосредственной действительности, в которой и посредством которой только и возможно всякое бытие. Она является препятствием для будущего, но одновременно с этим, суммируя в себе все прошлое, есть единственная стартовая площадка для реальности будущего. А посему сложившаяся историческая реальность заслуживает не только презрения, но и требует уважения к себе, в том числе и к тому, что сохраняет ценность и значение само по себе и как реальность и, тем более, как историческая. Существующая наличная действительность, не обладая достоинствами потенциального бытия, вместе с тем обладает всеми преимуществами актуального, тем, что оно уже бытие, какое ни есть, но все-таки бытие. В этом смысле в России всегда не хватало уважения к сложившейся исторической реальности, понимания самоценности наличных форм действительности, которые в сочетании с завышенными ожиданиями от будущих форм социальности, всегда завершались идеологией тотального исторического нигилизма.

Вся эта ментальность бережного отношения к витальности существующей реальности оказалась глубоко чуждой и Октябрю 1917-го и Августу 1991-го. Свое бытие в истории они предпочли основывать на идеологии тотального нигилизма - формационного, цивилизационного, национального, тем самым свое самоопределение в истории, связывая не с историей, не с ее продолжением, а с задачами ее преодоления как истории. В самом деле, что такое формационный нигилизм? Это полное игнорирование исторической реальности как таковой, не просто какой-то ее части, а всей формационной реальности как системы и, главное, как основы для последующего развития. При таком отношении к формационной исторической реальности речь, естественно, не может идти о ее реформировании, о том, чтобы продолжить тенденции ее развития, включая сюда и тенденции к собственному отрицанию, а о простой замене одной формационной реальности на принципиально другую, вне какой-либо связи исторической преемственности с ей предшествующей.

Следовательно, суть формационного нигилизма составляет не его естественная тяга к новым формационным формам бытия в истории, а его стремление достичь их помимо истории, вне процессов преобразования наличных форм исторической действительности, только посредством их отрицания и преодоления в истории. Он не обращает никакого внимания на то, что новые формы социальности, если и могут появиться в истории, то только через преобразование старых форм социальности, только на их основе, не просто через их отрицание, а, прежде всего, через их преобразование.

Формационный нигилизм хочет начать историю как бы заново, с "чистого листа", полностью преодолев формационную историческую реальность как систему. Отсюда и то непропорционально большое значение, которое приобретают в его пределах процедуры отрицания истории. Ведь задача состоит не больше и не меньше как в том, чтобы разрушить все старое и на этой основе расчистить строительную площадку для принципиально новых форм исторического творчества, новых форм социальности. В этой связи по понятным причинам весь пафос борьбы, основные усилия уходят именно на борьбу со старым, а не на созидание новых форм социальности, не на то, чтобы продолжить историю и развитие, а на то, чтобы и то и другое начать как бы заново. Поскольку этого не удается достичь, начинается эпоха исторической кентавристики, сочетания несочетаемого - попыток начать историю как бы заново с тем, что в итоге этого не удается сделать. Но именно в этом процессе свобода исторического творчества доводится до пределов всего возможного в истории. Если нет связи с историей, если ставится задача не продолжить историю, а начать ее как бы заново, то в такой истории и в таком отношении к ней все становится возможным, объективация любых форм исторического творчества и связанных с ним любых форм социальности.

Так, в Октябре 1917-го это была попытка через политику военного коммунизма, "кавалерийской атаки на капитал" сразу прорваться к формам социальности весьма отдаленного будущего. В Августе 1991-го это стала попытка с иным временным вектором, направленным не в светлое будущее, а в давно преодоленное прошлое - через политику приватизации втолкнуть страну в эпоху первоначального накопления капитала - в XV-XVI вв., для России XVII-XVIII вв. Так на смену классическому большевизму пришел неклассический - "рыночный большевизм", ибо и в том и в другом случае идеологией, освещавшей саму возможность исторических скачков, саму логику произвольного, а не исторически обусловленного поведения в истории, стала идеология формационного нигилизма - полного игнорирования формационной исторической реальности как системы, стремление продолжить историю не от достигнутого, а от "чистого листа", не за счет ее преобразования, а только за счет ее отрицания, руководствуясь при этом не реальными тенденциями развития реальной истории, а "единственно верными учениями" и вытекающими из них историческими идеалами. В конкретных ментальных условиях России формационный нигилизм умудрился пойти еще дальше - довести нигилизм по отношению к сложившимся формационным реальностям до нигилизма по отношению ко всей истории, а вслед за этим и на этой основе до нигилизма по отношению к самой России.