Чтение онлайн

Это печально, но это факт - Август 1991-го продолжил логику поведения Октября 1917-го в истории. Он не смог выйти из той вненациональной парадигмы отношения к России и вненациональной логики исторического развития, которые были навязаны России большевизмом. Поэтому он начал воспроизводить в истории большевистские архетипы отношения к России и в ней к русской нации. Август 1991-го оказался родом из Октября, из его ранних, самых разрушительных для основ исторической и национальной России тенденций. Он не стал тем, чем мог и должен был стать в истории России исходной точкой национального возрождения России и, следовательно, русской нации как нации, ибо и то и другое оказалось глубоко чуждым его историческим устремлениям, направленным не на углубление цивилизационной и национальной идентичности, а на слом этой идентичности, не на бытие в истории на базе саморазвития собственных исторических и цивилизационных основ, а на продолжение процессов их преодоления в истории.

Надежды, которые возлагались на Август 1991-го не оправдались и не оправдались в принципиальном и по-крупному, ибо в цивилизационном отношении он стал предательством, предательством основ русско-российской цивилизации, очередной попыткой ее преодоления в истории под лозунгами вхождения в "подлинную цивилизацию"; в геополитическом отношении он стал катастрофой, которая в одночасье превратила 25 млн. русских в эмигрантов в своей собственной стране, разрушив восточнославянское историческое и геополитическое единство, вынудив Россию уйти и оттуда и от того, где и на что она имеет неоспоримые исторические права; в национальном отношении он стал изменой коренным национальным интересам русской и союзных ей наций, оставив нацию беззащитной перед вызовами современной истории, не предоставив ей средств и не создав условий для национальной самоорганизации и мобилизации перед угрозами самим основам ее существования в истории, он стал для русской нации новым источником новых форм национального нигилизма, слома основ национальной идентичности, разгула русофобии и антинациональных, антирусских сил; в демографическом отношении он стал преступлением, подведя нацию вплотную к той черте, за которой начинается необратимое вымирание нации; в экономическом отношении он стал грабежом, беззастенчивым грабежом колоссальных материальных ценностей, накопленных предшествующими поколениями, он бросил вызов всем тем, кого сделал нищим, лишив самой возможности жить своим честным трудом; в социальном отношении он стал обманом огромных масс людей, всех тех, кого лишил социальной защиты, уверенности в завтрашнем дне, в саму возможность социальной справедливости в российском обществе; в политическом отношении он стал развалом, небывалым развалом всех структур российской государственности, самой идеи государственности, бессилием власти, ее и политической мысли, и политической воли, разгулом случайных, а в некоторых случаях и разрушительных политических сил; в правовом отношении он стал иллюзией защиты прав человека, ибо, пытаясь защищать права человека, почти ничего не было сделано для защиты самого человека, сам человек оказался беззащитным, так как не были выработаны экономические и социальные гарантии его прав, без которых они превращаются в простую декларацию прав; в идеологическом отношении он стал беспардонной демагогией на почве демократических и либеральных ценностей, которые были использованы не столько для возрождения России, сколько для разрушения архетипических основ бытия России и русских в истории, для слома базовых структур идентичности; в духовном отношении он стал хаотизатором основ национальной души, покушением на основы духовности нации, попыткой под маской духовного плюрализма хаотизировать всю вертикаль национальных ценностей, преодолеть их и как ценности и, тем более, как национальные, в итоге втолкнуть нацию и Россию в пространство бездуховности или предельно примитивного бытия духа...

И последнее и что, быть может, самое трагическое - все это идеальные условия как для распада, так и для последующей глубинной деградации всего в России, самой России, генетического кода ее истории, преодоления не только основ локальности ее цивилизации, но и ухода из самой цивилизации как стадиального состояния социальности. В сущности, это идеальные условия для коллапса в истории.

Таким образом, Август 1991-го втянул Россию в новый полномасштабный системный исторический кризис, по глубине и последствиям сравнимый лишь с Октябрем 1917. И эта сравнимость, разумеется, носит не случайный, а закономерный характер, в своей закономерности обусловленная общностью того вненационального субъекта, который всякий раз, как только Россия втягивается в кризисный период своего исторического развития, получает свободу для вненациональных форм исторической активности, для навязывания России и нации вненациональных проектов ее "осчастливливания" в истории. Эта общность Октября 1917-го и Августа 1991-го обусловлена общностью методов, целей, конечных смыслов преобразования России, самих вненациональных архетипов понимания и отношения к России и в ней к русской нации. И эта общность хорошо прослеживается уже на уровне элитных персоналий, активно действовавших и в Октябре, и Августе.

Достаточно часто это дети и внуки "пламенных революционеров", безжалостно насиловавших страну и нацию исходя из общечеловеческих ценностей и идеалов своего времени, а позже в большинстве своем попавшие под репрессалии новой генерации "революционеров", с новыми "уточненными" взглядами на мировую революцию. Поэтому вполне закономерно, что дети и внуки "комиссаров в запыленных шлемах" прекрасно усвоили основной духовный архетип своих дедов и отцов - архетип тотального национального нигилизма. Вненациональную суть большевизма, вненациональное отношение к миру, истории, России, русской нации они впитали с молоком матери. Сместились только акценты, нюансировка. А в остальном - полное и шокирующее идейно-ментальное единство.

В самом деле, идея примата общечеловеческих ценностей над национальными, западных над российскими очень напоминает идею примата классовых, пролетарских над национальными, коммунистических над российскими. Различаясь акцентами, они обнаруживают удивительную общность в главном - в полном пренебрежении национальным началом истории, и особенно русско-российским, страстным желанием, если не преодолеть его полностью, то, по крайней мере, переподчинить его иным, но всегда вненационально-инонациональным или, в лучшем случае, наднациональным ценностям и смыслам истории. Если это не род болезни - своеобразная нациофобия, то это просто национальное предательство, растянувшееся на целое столетие. В этой связи, чем же классический большевизм Октября 1917-го отличается от неклассического, либерального, образца Августа 1991-го? В сущности, ничем. Отлучение от национального в истории, национально ориентированного отношения к себе и к миру было и у большевизма, это есть и у либерал-большевизма, скажем больше и точнее - это главная его идейно-аксиологическая составляющая.

Так, если для А.В.Луначарского "идея патриотизма - идея насквозь лживая", то она стала таковой и для современного российского либерализма "прибежищем для самого последнего негодяя". Что это, случайное совпадение? Думается, что нет, это следствие поражающего и одновременно с этим пугающего единства духовных архетипов большевизма и так называемых "демократов", настолько близкого, что оно делает, если не бессмысленным, то, бесспорно, политически неактуальным деление и противопоставление друг другу так называемых коммунистов так называемым демократам. И дело, как мы видим, не просто в том, что все они в свое время состояли в одной партии, а в более глубоком и от этого и в более опасном ментальном единстве на уровне духовных архетипов, архетипов вненационального отношения к России, самых разрушительных для основ ее существования как России.

Ведь что значит подорвать основы всякой идентичности в стране и, прежде всего, национальной и вслед за этим все связи исторической преемственности, связывающие нацию и страну в единое историческое и национальное целое. Это значит подорвать само национальное сознание и как сознание, и как национальное тем более, основы его нравственного здоровья, ибо уровень патриотизма - это объективный показатель уровня нравственного здоровья нации. Это значит втолкнуть страну и нацию в пространство духовного хаоса, в котором все возможно, в котором нет никаких ограничений на любое понимание и отношение к стране, нации, истории, настоящему, будущему...
– ко всему. Это значит замкнуть логическую цепь разрушения национального в истории и исторического в нации, превратив презрение к патриотизму в идейную основу презрения к самой России

При этом пора не только осознать, но и признать приоритет национальной составляющей в патриотизме и ее незаменимость ни на какую другую. Истинная, а потому и самая глубокая составляющая любого патриотизма всегда национальна. И по этому поводу не стоит комплексовать, ибо патриотизм - это не любовь к общественно-политическому строю и тем более к господствующему политическому режиму, не к какому-то избранному периоду истории собственной страны, в случае с Россией - к дореволюционной России, монархически-православной, советско-коммунистической или наступившей после Августа 1991-го. Это любовь к стране и нации в целом, к их культуре и духовности без идеологических предпочтений, ко всей истории России без каких-либо изъятий и временной вкусовщины. Это любовь именно к национальному в истории и историческому в нации, с опорой на всю историю России, любовь ко всей национальной и исторической России, ее вечным национальным устоям и святыням.

Именно они главный объект и главное в содержании любого нравственно и рационально вменяемого патриотизма. Всякое другое его понимание будет содержательно не полно и по сущности ущербным. И только патриотизм, базирующийся на национальных устоях России, способен объединить всех с каждым и каждого со всеми, ибо он апеллирует к вечным ценностям Вечной России, объединяющим всех поверх их политических, социальных и экономических различий. В конце концов, политические режимы и связанные с ним идеологические ценности приходят в историю и уходят из нее, а Россия остается и до тех пор, пока будут сохраняться национальные основы ее бытия в истории. Вот почему всякое посягательство на них, равным образом и на национальную составляющую патриотизма тотчас же превращается в посягательство на саму Россию, на сами устои ее бытия в истории.

Весьма показательны и другие совпадения между Октябрем 1917-го и Августом 1991-го. Чем идея вхождения в так называемую цивилизацию, то есть в западную, которой лишь придается статус общечеловеческой, лучше идеи мировой социальной революции и вхождения через ее осуществление в общечеловеческую коммунистическую цивилизацию? Чем идея примата коммунистической цивилизации над русско-российской лучше идеи примата над ней западной? И в том и в другом случае игнорируется локальность собственной; и в том и в другом случае ставится задача ее преодоления; и в том и в другом случае полное пренебрежение к национальной составляющей истории, к судьбе собственной нации в истории; и в том и в другом случае полный отрыв решения задач достижения будь-то социальной справедливости или глубинной демократизации общества от национальной идеи, от самого присутствия нации в истории.

В этом смысле дети Августа 1991-го, исповедуя идеи тотальной западнизации России, идеи цивилизационного переворота, нисколько не предают, как это может показаться на первый взгляд, дело своих отцов и дедов из Октября 1917-го, а, напротив, истово продолжают его в новых исторических условиях и, естественно, несколько по-новому, но с не меньшим остервенением и фанатизмом, с не меньшим пренебрежением и даже ненавистью к исторической и национальной России. Отсюда совпадения и в частностях.

Так, для В.И.Ленина, как для настоящего революционера, нравственным было все, что работало на революцию, на приближение коммунизма. Аналогичным образом и для современной генерации "революционеров" нравственным оказалось все, что экономически целесообразно, что, надо полагать, работает на новый исторический фетиш - на победу рыночных отношений в России. Поэтому дави все и круши всех не попадающих под новую "генеральную линию". Показательны и другие совпадения, которые никак нельзя признать случайными.