Чтение онлайн

– Сколько ему дали?

– Двадцать два года.

– Двадцать два? – воскликнула Людивина так громко, что Торранс и Гильем обернулись.

– Да. Он был ее отцом, к тому же пил. И произвел такое плохое впечатление на суд, что все требовали максимального срока. Изнасилование тоже добавило очков против него. Семья казалась сплоченной вокруг фигуры отца, будто бы подчинялась ему, и все на суде думали, что он избивал дочь, а остальные его прикрывали. В то время нельзя было подать на апелляцию.

– Когда он вышел?

– В 2009-м, ему скостили срок. И всего через полгода попался на очередном изнасиловании.

– Как-то это странно. С 1979-го по 1994-й он был мастером похищений и убийств, не оставлял ни малейшего следа, а потом вдруг так быстро попался?

– Как только нарушил ритуал, – произнесла Торранс у нее за спиной. Привлеченная разговором, она стояла рядом вместе с Гильемом. – Когда он следует процедуре, которую долго оттачивал для охоты, он безжалостен и ничего не оставляет на волю случая. Но в повседневной жизни его иногда накрывает. Со временем, как все серийные убийцы, он стал самоуверенным, считал себя настолько гениальным, что начал делать глупости. Изнасилование он заранее не планировал, вторая жертва была случайной, так?

– Полагаю, что так, – кивнул Бардан. – Девушка срезала путь, прошла мимо него, и, по словам Симановски, он озверел. Схлопотал пятнадцать лет. Благодаря сокращению срока и всему прочему вышел в октябре прошлого года.

Торранс и Людивина переглянулись.

Антони потребовалось всего два месяца, чтобы вернуться к старым привычкам: выбрал добычу и нанес удар. Анн Кари, в декабре.

– Это он, – сказала Торранс.

– Вот только есть проблемка, – вмешался Гильем. – С учетом изнасилований и убийства у него в тюрьме брали ДНК. Но когда мы пробивали по базе ДНК Харона, совпадений не было. Значит, это не он.

Торранс энергично помахала перед ним пальцем.

– Хотите, я подниму статистику ошибок при взятии материала в тюрьмах? Давайте не будем ставить все на ДНК, это было бы глупо. Ошибки случались не так уж и редко.

– Харон – дальновидный извращенец, – подтвердила Людивина. – Он сумел обмануть систему: техника обмена ДНК через поцелуи неплохо работала, когда брали первые образцы в тюрьмах. В идеальном мире у всех преступников надо было взять повторный анализ, но мы прекрасно знаем, что этого не сделали.

Торранс не сиделось на месте.

– Факты указывают на него.

Людивина нахмурилась. Она только что прочитала его адрес. Пригород Кольмара.

– Он живет, где и раньше? – спросила она Бардана.

– Вроде да. Мы отследим по его телефону, если он поедет в Бордо.

– Харон слишком умен, чтобы брать с собой мобильник, – возразила Люси. – У нас будет отображаться, что он дома, это даст ему алиби.

– Считаете, он рискует охотиться так далеко от дома? Похоже, ничто не связывает его с Аквитанией, а действовать в незнакомом месте рискованно.

– Вот еще один довод против того, что это он.

Людивина помахала листком, на котором Бардан записал основные моменты.

– У него девять детей. Совсем не одиночка, как мы думали…

– Но ты в этом сомневаешься, – констатировал Гильем, который был давно с ней знаком.

Людивина на мгновение задумалась.

– Не знаю. Некоторые вещи очевидны, но… Он не связан с районом последних похищений, у него нет «дастера», он делает явные промахи при изнасилованиях, живет в большой семье… Это не вяжется. Зато остальное подходит идеально, особенно даты арестов.

Торранс заметила в голубых глазах Людивины непривычный блеск.

– Появилась идея? – спросила она.

Людивина колебалась. К ней возвращались привычки следователя ПО. Поняв, что все равно не сдержится, она ответила:

– Я бы хотела посмотреть на него издалека. Просто прикинуть. Спортивный ли он? Какие у него повадки?

– Это не входит в наши должностные обязанности.

– Зато у нас будет возможность взять его ДНК с окурка или стаканчика, проведем тайную проверку и сравним с профилем Харона. Тогда узнаем наверняка. А пока понаблюдаем за ним. Представьте, что будет, если национальная жандармерия не захочет ждать и арестует его. Мы не сможем найти Хлою Меньян, потому что он держит ее в другом месте, и она умрет из-за нашей поспешности!

Глаза Торранс потемнели, она стала похожа на ту пантеру, которую Людивина увидела при их первой встрече. Хищная кошка не любит, когда ей возражают. Но интеллект Люси взял верх над эмоциями, человек одолел зверя. Лицо смягчилось, когда логичные доводы Людивины победили ее самолюбие.

– Попросите Рьеса подготовить снаряжение, мы выезжаем через двадцать минут.

Людивина в последний раз прочла имя Антони Симановски на листке, который сжимала в руках.

Казалось, что она держит жизнь Хлои Меньян.

Почти невесомую.

Вторичная травматическая диссоциация.

Хлоя чувствовала себя пассажиркой в собственном теле. Она наблюдала за происходящим, но переживала это как информацию, а не как ощущение. Разум отделился от тела. Пропасть между ними увеличивалась, и в нее выплескивалось все невыносимое для психики. Хлое становилось все равно, чем все кончится, – очень удобная пропасть. И не просто удобная, а необходимая для выживания, чтобы разум не разорвался на части, не разлетелся на тысячу осколков. Которые невозможно соединить обратно.

На самом деле Хлоя тонула. Медленно. Она погружалась в ужас, этот ужас был черной, липкой, жгучей субстанцией, которая поглощала часть ее, а то, что оставалось, насквозь пропитывалось густой слизью. С каждым днем слизь становилась тяжелее и тянула ее все глубже во тьму.

Хлоя перестала считать. Совсем. Ни часы и дни, которые помогли бы сохранить смутное представление о времени, ни те разы, когда она вылезала из чана, ни уж тем более нападения Огрызка. Так она и назвала его – Огрызком. Вот чем он был для нее. Мусором. Он обращается с ней как с вещью, она будет поступать так же.

Вот только он имеет власть над ее жизнью и смертью. Он выпускает ее из норы, он ее кормит, он решает, затянуть ремень на шее потуже или снять после того, как натешится. Он ее хозяин. Но не бог! В этом Хлоя ему отказала. Он может подчинять ее, унижать, издеваться, но душу она ни за что не уступит. Хозяин, но не бог.

Она читала о стокгольмском синдроме, знала, как это бывает, когда заложник начинает испытывать симпатию к своему похитителю. Для Хлои это было неприемлемо. Она испытывала к Огрызку чистую, беспримесную ненависть. В первую очередь потому, что они даже не разговаривали, он только отдавал приказы. Хуже, чем собаке. Между ними не было никакой связи, даже простейшего человеческого общения. Тому, что он с ней делал, не могло быть оправдания.