Чтение онлайн

И не должна бы ощущать, ведь спала я, а чувствовала, и так остро и по настоящему, что вздрогнула от неожиданности, да проснулась, подскочив, и касаясь дрожащими кончиками пальцев своей щеки, где только что его губы были.

Волшебство это, ощущать всем телом того, кого и рядом то нет!

Словно себе не веря, принялась оглядываться по сторонам, да углам темным, не слыша ничего кроме стука сердечка своего одурманенного, в желании увидеть хотя бы очертания фигуры его в темноте, но ничего…только ночь и полумрак, да ветер холодный за домом завывает.

Испугалась, что бабушку разбудила я своим вскриком.

Как потом оправдываться?

Что говорить про сон мой странный, когда глаза горели, словно в дурмане я, а на щеках румянец розовый от смущения?

Но спала бабушка моя крепко.

С каждым годом все тяжелее ей было подниматься и делами заниматься. И сон становился крепче и тяжелее, поэтому не услышала меня она, убаюканная треском огня в печи и жаром его согревающим.

А я опять уснуть не могла.

Ругала себя, укачивала, подушку обнимала, да снежинки за окном считать пыталась, вот только не заснула, пока сердце мое не успокоилось, а он смеется опять, да так ласково, что страшно снова смутиться и проснуться.

– Так и не скажешь ничего мне, свет очей моих? Мучаешь душу мою ты мятежную молчанием своим, красавица. Покоя мне не даешь, сон забираешь.

– Ой, молчи, Повелитель снежный, не то опять проснусь и до утра глаз не сомкну!
– выдохнула я и сама поразилась, что голос собственный слышу во сне своем так же ясно, как и его голос, словно говорить подобно ему научилась душой своей.

И растерялась я вся!

Как же получилось так, что и я говорить стала?

– Крепнет связь наша, драгоценная моя, - слышу, что улыбается он, а голос подрагивает даже, от удовольствия и гордости, - Чем больше мне ты доверяешь, чем сильнее душу свою раскрываешь, тем ближе к тебе быть могу я.

– Теперь и касаться меня можешь? – шептала я и слышала голос его завораживающий и мурчащий почти:

– Могуууу…

– Ты не шали только, Повелитель снежный! А то ведь я и по руке твоей шлепнуть могу!

А он хохочет надо мной, да так заразительно и красиво, что и я сдержаться не могу, ведь и сплю, а все равно даже сквозь сон улыбаюсь.

– Шалить не буду, а удержаться от тебя не смогу я! – снова шепчет и чувствую, как касаются его пальцы ладоней моих, осторожно и нежно, словно боясь боль причинить или испугать жаждой своею, а я бы и словами передать не смогла до чего же это приятно, что аж сердце заходится и снова румянец на лице выступает.

Вроде и не делаем ничего плохого мы, а словно что-то запретное творим, отчего еще слаще на душе становится.

– Правда выходит, что только зимой ты ко мне приходить можешь? – шептала я, раскрывая ладони под его пальцами, которые рисовали узоры на мне, и каждый пальчик наглаживали, и думала, что чуднО это все – слышу его и чувствую, а сама лежу с закрытыми глазами в темноте полной, и уже не понимаю даже сплю ли я или в бреду нахожусь каком-то.

– Зима - моя, земля - моя – в ответ он прошептал слова, которые я знала лучше молитвы любой.

– …и я – твоя.

И где-то нутром знала, что улыбается он сейчас, когда пальцы наши переплетались в замок нерушимый и смотрел на меня горячо и ласково, да только я его не видела.

– Ведь это ты приходил к порогу нашему, когда маленькой я была?

– Я.

– И стариком тем, что подарил мне камень волшебный, ты был?

– Я.

– Так какой же ты на самом деле, Повелитель снежный?

А он опять смеется и шепчет близко-близко, что ощущала его дыхание морозное на своем лице:

– Боишься, что стар я, да не красив собою, душа моя драгоценная?

– Ничего не боюсь, будь ты хоть чудище морское!

– А ведь испугалась меня, когда летом я к тебе приходил, - шептал и касался губами к щеке осторожно, словно и правда удержаться не мог оттого, чтобы не касаться меня, видя, наверное, как я нахмурилась, пытаясь понять, когда же летом видела его.

И словно услышала шипение легкое, а перед глазами тут же та змея огромная появилась – могучая, длинная, черная…да с глазами светлыми, когда ахнула я:

– Неужто и змей тот ты был?!

– Я. Много обличий у меня, душа моя драгоценная, и имен много, но настоящий облик свой в этом мире показать не могу я. Не должны люди видеть меня. Знать меня не должны. Таков закон.

– И даже я видеть не могу тебя?...

А он снова губами своими коснулся меня легко и мягко, и казалось мне, что улыбался, когда прошептал:

– Связь наша в две стороны уходит. Как я к тебе могу дорогу найти, так и ты ко мне. Найди меня, душа моя, и увидишь, какой я на самом деле…

Долго эти слова из головы моей не выходили, когда рассвет нежданный настал и солнце встало, разгоняя тьму и лучами своими открывая глаза мои, что открываться не хотели и прощаться с Повелителем снежным не желали.

Хоть и знала я, что день зимой короток и стоит спать лечь, как снова свидимся мы и буду слушать голос его завораживающий и ощущать прикосновения его нежные, а все равно время тянулось невыносимо долго до встречи нашей.

Даже если не было и минутки свободной присесть, пока я старалась все дела по хозяйству на себя взять, чтобы лежала больше бабушка и себя не утомляла, а выбегала иногда на улицу, улыбаясь снегу чистому и касаясь его руками, будто это и был Повелитель мой снежный и мог чувствовать, что и я его касаюсь, вспоминая слова, что кем угодно быть он может:

– …я и луна, что на тебя смотрит, любуясь. И метель снежная, что землю шалью укрывает. И лед, что на речке встал и переправой стал…

– Выходит, что правда в сказаниях старых про двух братьев, что мир поделили между собой? И про богов, что раньше в мире нашем правили?

– Никуда не пропали мы, драгоценная моя. Люди про нас забыли, но не исчезли мы от этого и силы своей не потеряли. В природе свой порядок заведен и мы отвечаем за него с того момента, как пришли в мир этот.

– Не рождены вы и умереть не можете?

– Не от руки человеческой, душа моя.

За делами домашними я все слова его вспоминала, едва ли наизусть не выучивая, и как бы худо не приходилось нам с бабушкой сейчас, а чувствовала себя такой счастливой, что иногда страшно становилось, что все это неожиданно закончиться может.

Нас и раньше то не особо в деревне любили, а уж как прошел слух, что снова земля сотрясалась по осени и по моей вине, то и вовсе стали обходить стороной.

Бабушка моя была знатной вязальщицей, и вышивала так, что удивлялись все.