Чтение онлайн

Соседи - прельские - уже выстраивали стенку; от мужика к мужику ползла четверть - редко кто отказывался, а последний - хлипкий, низкорослый мужичонка, побулькал, утер губы и поставил бутыль подальше, чтоб не разбили.

Подошел Феденька, ехидно улыбнулся:

– Ты, Коляча, злой. Злой, как черт!

– С чего ты взял?
– ответил Коля, взглядом ища поддержки у мужиков.

– То и злой, - Феденька перестал улыбаться.
– В прошлый раз Пустошина под ребра хватил. Худо! Ох, худо. Три дня Пустошин маялся...

– Пошел вон, дурак, - сказал Анисим Оглобля, всегдашний Колин подручный, здоровый, с туловищем бочкой и длинными тощими руками, из-за которых и получил прозвище.
– Пошел!
– Анисим ткнул Феденьку, и тот опрокинулся в грязь, нелепо задрав ноги. Поднялся, тщательно отряхнулся, сказал, глядя поверх Колиной головы:

– Что жизнь человека? Так, дрянь. Человека обидеть - что плюнуть, - и в упор посмотрел на Колю.
– Сон вспомни: зовешь родителей, а дозваться не можешь...

И хотя Феденька сказал сон наоборот и вроде бы не угадал, Коля вздрогнул, и ему стало страшно.

Подошел церковный староста Тит. Сам он по причине крайней худобы и бессилия никогда в драках не участвовал, но зрелище любил, взбадривался, когда тугая струя крови ударяла в землю из перекошенного мужицкого рта, похрюкивал от восторга и тихо ругался матом - чтобы "уравновесить нутро".

– Десять рублей, - голосом скопца сказал Тит.

Коля переглянулся с Анисимом. Тот отрицательно покачал головой, и Коля понял, что цена не окончательная, будет торг.

Предводитель прельских, немногословный, похожий на медведя Силантий буркнул:

– Двадцать.

– За прельскнх мы нынче, - подытожил Коля.

– А совесть у тя есть?
– обиделся Тит.
– Ты где родился-крестился, ирод, ежели за лишнюю десятку родные Палестины продаешь?

– Сам не будь жидом, - солидно возразил Анисим.
– Дай нам тридцать сребреников - мы прельских сей же секунд, как Иуда Христа, продадим... Анисим захохотал.

– Тьфу!
– в сердцах плюнул Тит.
– Накажет вас бог.

– Встали, - Коля занял место в стенке прельских. Анисим - рядом с ним.

– Прельские грельским всегда юшку пускали!
– начал кто-то.

– У прельских бабы квелые, ж... прелые!
– с достоинством ответили грельские.

– Ах ты, срамник, - Коля играючи ткнул говорука, и тот повалился, хватая ртом воздух.

– Бей!
– завопил Анисим и начал молотить направо и налево.

Все смешалось, над толпой повисла густая брань. Кто-то поминал бога, кто-то призывал чертей, а кое-кто уже лежал, корчась от боли, сплевывая кровавую слюну.

Навстречу Коле метнулся мужичок - тот, что последним пил из четверти, в руке - подкова.

"Ах ты...
– почти с нежностью подумал Коля.
– Обычаи нарушать... Ну, не обессудь!"

Шагнул и, перенося вес всего тела с левой ноги на правую, ударил.

Мужичок ойкнул и захрипел. Вылезли из орбит бесцветные глазки, зрачки внезапно расширились - во весь глаз.

Коля еще успел подумать: "больно ему", а мужичок уже повалился и замер.

Коля перешагнул через него и услышал вопль: заголосила-завыла женщина. "Должно, жена", - снова подумал Коля, нанося очередной удар. "Ничто... кабы я с сердцем - грех... А это - забава... Я без злобы к ним, а они ко мне... Забава - и все!"

И другой упал мужик. Коля посмотрел на него и вдруг наткнулся на горящие ненавистью глаза. Это было так неожиданно, что Коля замер на мгновение, и тут же кто-то ударил его под "дых". Свет в глазах сразу померк, и высокие купола церкви с сияющими крестами провалились куда-то во тьму...

Коля очнулся в чьей-то горнице. На окнах белели чистые занавески, отделанные на манер подзоров, поверх занавесок колыхалась диковинная материя-сеточка: прозрачная, в больших тканых цветах.

– ...Полезно, батюшка, очень даже полезно, - услышал Коля обрывок фразы.
– Отчего революция? Оттого, что народец наш ожирел от безделья и зажрался! Вот и пусть морды друг другу бьют, дурную кровь сгоняют... Я вам так скажу: если бы в каждой деревне, на каждой фабрике по воскресеньям стенка на стенку ходила, не было бы никакой революции! Силы народа ушли бы на полезную забаву, понимаете?

"Батюшка!
– сквозь вязкий туман пробилась мысль.
– Я, должно, у священника, отца Серафима. Больной я, что ли". И сразу же вспыхнуло острое любопытство: "С кем же батюшка говорит?"

Коля повернулся, застонал:

– Ну, кажется, слава богу, - отец Серафим перекрестился и подошел к кровати, на которой лежал Коля.
– Как мы? Больно?

– Ничего, - Коля покосился на гостя.

Тот стоял у окна и внимательно смотрел на Колю.

Был он маленький, пухленький, с короткими руками и круглой головой без шеи, в темно-синем вицмундире с золотыми пуговицами. Встретив Колин взгляд, он улыбнулся, отчего на румяных щеках обозначились два спелых яблока, сказал:

– Крепкий у вас организм, молодой человек, это прекрасно! Вы даже не подозреваете, насколько это важно для вас и... для меня!
– он потер пухлые ладошки, посмотрел на отца Серафима и весело засмеялся.

– Не понимаю я чего-то, - хмуро сказал Коля.
– Домой пойду...

– Какой там!
– всплеснул руками Серафим.
– Лежи и не вздумай! Священник бросил укоризненный взгляд на гостя.
– Вы, Арсений Александрович, напрасно. Озорство в серьезном деле - только помеха, голубчик. Однако мне в храм пора. Вы уж тут без меня. Не торопясь, с осторожностью.

Серафим ушел. Арсений щелкнул массивным золотым портсигаром, чиркнул спичкой, задымил.

– Нехорошо здесь курить, - буркнул Коля.
– Образа здесь...

– Ишь ты, - задумчиво сказал Арсений.
– Бога боишься. Это славно. Да ведь я - гость. Гость в дом - бог в дом, слыхал?

– Знаем, - солидно отозвался Коля.
– Однако обхожденье и гостю положено.

– Верно, - кивнул Арсений.
– Давно в стенки ходишь?

– Как в силу вошел. Два года.

– А лет тебе?
– удивился Арсений.

– Семнадцать, - Коля засмущался, опустил глаза.

– Семнадцать?!
– опешил Арсений.
– Ай да ну! А с одного удара положишь человека?

– Любого. Передо мной еще никто не устоял.

– Ну, приемчики разучить, - как бы про себя сказал Арсений.
– Дзю-до, карате... Экстра-класс!

Коля не понял ни слова и только моргал. Арсений заметил это, рассмеялся:

– Потом, все потом. Главное, не обманул меня батюшка, все сходится. Жаль только, в деле я тебя не увидел. Поздно приехал. А почему? Дороги, брат - жижа одна.