Чтение онлайн

Каждый раз из бескрайнего моря ночи сон выносит меня на светлый берег утра. Я лежу на этом берегу, чувствуя, как еще накатываются на тело теплые волны минувшего забытья. Они словно не хотят отпускать меня на твердую землю пробуждения, зовут остаться в том так до конца и не познанном мире, что зовется сновидением.

Мне что-то снилось. Каждому что-то снится, и, наверное, не стоит придавать этому большое значение. Но бывают один или два сна в жизни, которые забыть просто невозможно, о которых ты точно знаешь, что они особенные и никак не связаны с дневными впечатлениями, подсознательными тревогами и нереализованными желаниями. Да-да, здесь бы я ни за что не согласилась с вами, Сергей Константинович! Это отнюдь не та бессмыслица, которую рождают обстоятельства, заботы и взвинченные нервы.

Я, например, никогда в своей жизни не сажала цветов. Мама с тетей Инной выращивали их на кладбище великое множество. Как только таял снег и пробивалась на свет первая зелень, вокруг Вовиной могилки появлялись нарядные малиновые примулы, потом — незабудки. Почти все лето по краям маленького холмика разрасталась белая опушка алиссума, и весело смотрелись в небо разноцветные анютины глазки. Но никакой моей заслуги в этой красоте не было — к уходу за цветами мама меня не допускала.

И все же той зимней ночью в Казахстане я старательно сажала в землю какой-то цветок. Это приснилось, когда за окном однообразно выл немилый февральский ветер, и целый мир, казалось, был погребен под холодным, колючим снегом. А я держала в руках упругий, высокий стебель и ощущала у самого лица хрупкие, живые, насквозь пропитанные влагой лепестки. Что это был за цветок, невозможно сказать! Таких на самом деле нет. И земли, подобной той, в которую я сажала его, на нашем материке тоже не могло быть. Совершенно невесомая, шелковистая на ощупь земля… Я легко погружала в нее руки, и она нисколько не пачкала их, она будто струилась по коже… Не земля, а нежнейшая пудра! Кажется, она даже пахла чем-то таким весенним, горьковато-сладким. Но самое поразительное, что она была не черной, а… бирюзовой! Да, сияющая земля густого темно-бирюзового цвета!

И по этой земле бежали ручьи, на ней росли деревья, незнакомые цветы. Оглядываясь по сторонам, я увидела даже больше — там были люди. Среди них я неожиданно узнала своего отца, хотя он был не совсем таким, как на семейной фотографии. Здесь он выглядел гораздо выше, у него была царственная осанка. Я смотрела, как он идет в мою сторону, отводя руками преграждающие ему путь пышные ветви, и вдруг заметила, что следом за ним спешит Вова, мой брат. Он казался совсем взрослым, красивым юношей, и какая-то диковинная птица с ярким оперением сидела у него на плече. Так вот где они, подумала я во сне и хотела побежать навстречу, но ноги не слушались меня. Я звала их, но как-то без голоса, у меня не получалось по-настоящему крикнуть.

С течением дней после того сна моя грусть о нем рассеялась. Осталась какая-то волнующая уверенность в том, что я получила весточку из неведомой, но реальной страны. Так масличный листок в клюве у Ноева голубя мог означать только одно — где-то далеко, за бескрайней водной пустыней все-таки есть земля!

Было солнечно, дул ветер и снег струями змеился по зеркальной морозной дороге, убегая в степь. Впереди шли, прикрывая меня от ветра своими спинами, Ростислав и Николай, и в руках последнего был тубус с заветной картой. Я прятала лицо в воротнике заячьего полушубка, подаренного мне перед отъездом Инной Константиновной, но щеки все равно ломило от холода.

Час езды в автобусе и еще ровно столько же блужданий по сорок второму кварталу нисколько не охладили согревающего нас внутреннего огня, и на пороге шевчуковского дома мы появились в самом бодром расположении духа.

На этот раз нас здесь ждали. В прихожей снимал пальто рыжеватый и худой молодой человек в теплом свитере и валенках с большими черными калошами. В валенках в эту пору ходили почти все. Терентий Потапович представил нам молодого человека как Анатолия, и мы все прошли в комнату. Я осмотрелась вокруг с самым теплым чувством и уселась в уголке дивана под сенью знакомого коврика с золотыми оленями. Мужчины разместились вокруг стола.

В отличие от хозяина дома, Анатолий был молод, а потому мы, не успев толком поздороваться, буквально закидали его вопросами о жизни верующей молодежи. Нас вообще очень многое интересовало, включая место его работы и информацию о том, на каких волнах можно слушать христианские радиопередачи.

Анатолий смотрел на нас удивленно и с любопытством, но над ответами долго не раздумывал. Все было просто:

а) что молодежи здесь нет;

б) что работает он на стройке;

в) что радиопередачи он не слушает и ничего о них не знает.

Он барабанил пальцами по столу и улыбался, и Терентий Потапович в противоположном углу комнаты тоже сидел с какой-то непонятной усмешкой.

Я встала и вышла на кухню, чтобы предложить свою помощь, потому что нас пригласили остаться обедать. Уже знакомая мне Верочка возмущенно гремела тарелками у буфета и, улучив момент, когда мать скрылась за дверью, сказала, мотнув кудряшками в сторону Анатолия:

— Врет он! Работает электриком в одном институте. И молодежь здесь есть.

На каких волнах слушают интересующие нас передачи, Верочка сообщить затруднилась, но обещала узнать попозже.

Я поняла, что нас здесь просто боятся и с надеждой поглядывала на тубус с картой, которую Николай почему-то не спешил представить на всеобщее обозрение.

Вдруг кто-то тихо постучал в окошко, и Терентий Потапович пошел открывать. Видимо, это был не запланированный визит, потому что в прихожей некоторое время осторожно шептались, а потом в комнату решительной походкой вошел моложавый, энергичный мужчина в гимнастерке и солдатских сапогах. У него были живые, с огоньком, глаза, руку каждому из присутствующих он протягивал охотно и крепко пожимал в ответ. Вместе с ним вошел еще один человек, более пожилой, упитанный и немного растерянный. Под мышкой у него торчала большая книга, завернутая в белую бумагу. Он просто всем поклонился и сел в уголке.

— Степан Степанов, — представился энергичный.

Час настал. Николай разложил на столе с плюшевой скатертью свою карту и старательно разгладил руками. Истукан смотрелся молодцом, подтянутый, с отличной фигурой, отливающей блеском четырех благородных металлов. Терентий Потапович даже несколько раз обошел кругом стола, бормоча:

— Ну-ка, ну-ка…

Анатолий, восхищенно цокнув языком, полюбопытствовал:

— И кто же сотворил это чудо?

— Николай! — радостно сообщила я. — Он все сделал сам. Он художник.

А про себя добавила: «И какой провокатор сумел бы так грамотно разложить ваши представления о пророчествах Даниила и Апокалипсиса?»

Весь вечер разговор шел об одиннадцатой главе книги пророка Даниила. Ее заключительная часть — сплошная загадка! Эта роковая борьба двух царей, Северного и Южного — какие силы на мировой арене они символизируют собой?

Ростислав считал, что Царь северный в конце истории — это все страны, воспринявшие европейскую цивилизацию и объединившиеся в один альянс. Ведь эта цивилизация кольцом охватила все Северное полушарие!

— Что такое Америка, к примеру, — говорил он, — это расширение европейской цивилизации на Новый Свет. Не только потому, что англичане, голландцы, немцы и испанцы туда в свое время перебрались. Просто все, на чем она стоит — буржуазная демократия, капитализм, религиозная свобода, — все это родом из Европы.

— А Россия? — спросил Анатолий.

Россия со времени петровских реформ тоже воспринимает эту цивилизацию. Вот вам и расширение на Восток! Вот и получается, что европейская культура кольцом охватила все северное полушарие отчасти благодаря колонизации, конечно.