Чтение онлайн

– Да, господи ж! Конечно. Знаете, я сейчас чуть не плачу от радости!.. Словно родного встретил. Да позвольте вас просто по-русски...

Знаменитый актер, бывший артист императорских театров, увидев, что два человека целуются, смело подошел и сказал:

– А не уделите ли вы и мне местечка за вашим столом?

– Вам?!
– радостно вскричал бывший шулер.
– Да вам самое почтеннейшее место надо уступить. Здравствуйте, Василий Николаевич!

– Виноват... Почему вы меня знаете? Вы разве петербуржец?

– Да как же, господи! И господин бывший пристав - петербуржец из Александро-Невской части, и я петербуржец из Экономического клуба, и вы.

– Позвольте... Мне ваше лицо знакомо!!!

– Еще бы! По клубу же. Вы меня еще - дело прошлое - били сломанной спинкой от стула за якобы накладку.

– Стойте!
– восторженно крикнул пристав.
– Да ведь я же по этому поводу и протокол составлял!!!

– Ну, конечно! Вы меня еще выслали из столицы на два года без права въезда! Чудесные времена были!

– Да ведь и я вас, господин пристав, припоминаю, - обрадовался актер. Вы меня целую ночь в участке продержали!!!

– А вы помните, за что?
– засмеялся пристав.

– А черт его упомнит! Я, признаться, так часто попадал в участки, что все эти отдельные случаи слились в один яркий сверкающий круг.

– Вы тогда на пари разделись голым и полезли на памятник Александра III на Знаменской.

– Господи!
– простонал актер, схватившись за голову.
– Слова-то какие: Александр III, участок, Знаменская площадь, Экономический клуб... А позвольте вас, милые петербуржцы...

Все трое обнялись и, сверкая слезинками на покрасневших от волнения глазах, расцеловались.

– О, боже, боже, - свесил голову на грудь бывший шулер, - какие воспоминания!.. Сколько было тогда веселой, чисто столичной суматохи, когда вы меня били... Где-то теперь спинка от стула, которой вы?.. Я чай, теперь от тех стульев и помина не осталось?

– Да, - вздохнул бывший пристав.
– Все растащили, все погубили, мерзавцы... А мой участок, помните?

– Это второй-то?
– усмехнулся актер.
– Как отчий дом помню: восемнадцать ступенек в два марша, длинный коридор, налево ваш кабинет. Портрет государя висел, Ведь вот было такое время: вы полицейский пристав, я - голый пьяный актер, снятый с царского памятника, а ведь мы уважали друг друга. Вы ко мне вежливо с объяснением... Помню, папироску мне предложили и искренно огорчились, что я слабых не курю...

– Помните шулера Афонькина?
– спросил бывший шулер.

– Очень хороший был человек.

– Помню, как же. Замечательный. Я ведь и его бил тоже.

– Пресимпатичная личность. В карты, бывало, не садись играть, - зверь, а вне карт - он тебе и особенный салат "Омар" состряпает и "Сильву" на рояле изобразит, и наизусть лермонтовского "Демона" продекламирует.

– Помню, - кивнул головой пристав.
– Я и его высылал. Его в Приказчичьем сильно тогда подсвечником обработали.

– Милые подсвечники, - прошептал лирически актер, - где-то вы теперь?.. Разорвали вас новые вандалы! Ведь вот времена были: и электричество горело, а около играющих всегда подсвечники ставили.

– Традиция, - задумчиво сказал бывший шулер, разглаживая шрам на лбу...
– А позвольте, дорогие друзья, почествовать вас бутылочкой "Абрашки"*...

______________

* Шампанское "Абрау Дюрсо".

Радостные пили "Абрау". Пожимали друг другу руки и любовно, без слов, смотрели друг другу в глаза.

Перед закрытием ресторана бывший шулер с бывшим приставом выпили на "ты".

Они лежали друг у друга в объятиях и плакали, а знаменитый актер простирал над ними руки и утешал:

– Петербуржцы! Не плачьте! И для нас когда-нибудь небо будет в алмазах! И мы вернемся на свои места!.. Ибо все мы, вместе взятые - тот ансамбль, без которого немыслима живая жизнь!!

ОКОЛО ИСКУССТВА

Золотой век

I

По приезде в Петербург я явился к старому другу, репортеру Стремглавову, и сказал ему так:

– Стремглавов! Я хочу быть знаменитым.

Стремглавов кивнул одобрительно головой, побарабанил пальцами по столу, закурил папиросу, закрутил на столе пепельницу, поболтал ногой - он всегда делал несколько дел сразу - и отвечал:

– Нынче многие хотят сделаться знаменитыми.

– Я не "многий", - скромно возразил я.
– Василиев, чтоб они были Максимычами и в то же время Кандыбинами - встретишь, брат, не каждый день. Это очень редкая комбинация!

– Ты давно пишешь?
– спросил Стремглавов.

– Что ... пишу?

– Ну, вообще, - сочиняешь!

– Да я ничего и не сочиняю.

– Ага! Значит - другая специальность. Рубенсом думаешь сделаться?

– У меня нет слуха, - откровенно сознался я.

– На что слуха?

– Чтобы быть этим вот... как ты его там назвал?.. Музыкантом...

– Ну, брат, это ты слишком. Рубенс не музыкант, а художник.

Так как я не интересовался живописью, то не мог упомнить всех русских художников, о чем Стремглавову и заявил, добавив:

– Я умею рисовать метки для белья.

– Не надо. На сцене играл?

– Играл. Но когда я начинал объясняться героине в любви, у меня получался такой тон, будто бы я требую за переноску рояля на водку. Антрепренер и сказал, что лучше уж пусть я на самом деле таскаю на спине рояли. И выгнал меня.

– И ты все-таки хочешь стать знаменитостью?

– Хочу. Не забывай, что я умею рисовать метки!

Стремглавов почесал затылок и сразу же сделал несколько дел: взял спичку, откусил половину, завернул ее в бумажку, бросил в корзину, вынул часы и, засвистав, сказал:

– Хорошо. Придется сделать тебя знаменитостью. Отчасти, знаешь, даже хорошо, что ты мешаешь Рубенса с Робинзоном Крузо и таскаешь на спине рояли - это придает тебе оттенок непосредственности.

Он дружески похлопал меня по плечу и обещал сделать все, что от него зависит.

II

На другой день я увидел в двух газетах в отделе "Новости искусства" такую странную строку:

– "Здоровье Кандыбина поправляется".

– Послушай, Стремглавов, - спросил я, приехав к нему, - почему мое здоровье поправляется? Я и не был болен.