Чтение онлайн

– Да, братец... Теперь ты узнаешь жизнь... Узнаешь, как и зачем целуются женщины... Узнаешь на собственных детях, каким способом их кормить, а впоследствии узнаешь, может быть, почему жены целуют не только своих мужей, но и чужих молодых человеков. Мир твоему праху, белая ворона!..

Берегов - воспитатель Киси

I

Студент-технолог Берегов - в будущем инженер, а пока полуголодное, но веселое существо - поступил в качестве воспитателя единственного сына семьи Талалаевых.

Первое знакомство воспитателя с воспитанником было таково:

– Кися, - сказала Талалаева, - вот твой будущий наставник, Георгий Иванович, - познакомься с ним, Кисенька... Дай ему ручку.

Кися - мальчуган лет шести-семи, худощавый, с низким лбом и колючими глазками - закачал одной ногой, наподобие маятника, и сказал скрипучим голосом:

– Не хочу! Он - рыжий.

– Что ты, деточка, - засмеялась мать.
– Какой же он рыжий?.. Он шатен. Ты его должен любить.

– Не хочу любить!

– Почему, Кисенька?

– Вот еще, всякого любить.

– Чрезвычайно бойкий мальчик, - усмехнулся Берегов.
– Как тебя зовут, дружище?

– Не твое дело.

– Фи, Кися! Надо ответить Георгию Ивановичу: меня зовут Костя.

– Для кого Костя, - пропищал ребенок, морща безбровый лоб, - а для кого Константин Филиппович. Ага?..

– Он у нас ужасно бойкий, - потрепала мать по его острому плечу.
– Это его отец научил так отвечать. Георгий Иванович, пожалуйте пить чай.

За чайным столом Берегов ближе пригляделся к своему воспитаннику: Кися сидел, болтая ногами и бормоча про себя какое-то непонятное заклинание. Голова его на тонкой, как стебелек, шее качалась из стороны в сторону.

– Что ты, Кисенька?
– заботливо спросил отец.

– Отстань.

– Видали?
– засмеялся отец, ликующе оглядывая всех сидевших за столом.
– Какие мы самостоятельные, а?

– Очень милый мальчик, - кивнул головой Берегов, храня самое непроницаемое выражение на бритом лице.
– Только я бы ему посоветовал не болтать ногами под столом. Ноги от этого расшатываются и могут выпасть из своих гнезд.

– Не твоими ногами болтаю, ты и молчи, - резонно возразил Кися, глядя на воспитателя упорным, немигающим взглядом.

– Кися, Кися!
– полусмеясь, полусерьезно сказал отец.

– Кому Кися, а тебе дяденька, - тонким голоском, как пичуга, пискнул Кися и торжествующе оглядел всех... Потом обратился к матери: - Ты мне мало положила сахару в чай. Положи еще.

Мать положила еще два куска.

– Еще.

– Ну, на тебе еще два!

– Еще!..

– Довольно! И так уже восемь.

– Еще!!

В голосе Киси прозвучали истерические нотки, а рот подозрительно искривился. Было видно, что он не прочь переменить погоду и разразиться бурным плачем с обильным дождем слез и молниями пронзительного визга.

– Ну, на тебе еще! На! Вот тебе еще четыре куска. Довольно!

– Положи еще.

– На! Да ты попробуй... Может, довольно?

Кися попробовал и перекосился на сторону, как сломанный стул.

– Фи-и! Сироп какой-то... Прямо противно.

– Ну, я тебе налью другого...

– Не хочу! Было бы не наваливать столько сахару.

– Чрезвычайно интересный мальчик!
– восклицал изредка Берегов, но лицо его было спокойно.

II

За обедом Берегов первый раз услышал, как Кися плачет. Это производило чрезвычайно внушительное впечатление.

Мать наливала ему суп в тарелку, а Кися внимательно следил за каждым ее движением.

– На, Кисенька.

– Мало супу. Подлей.

– Ну, на. Довольно?

– Еще подлей.

– Через край будет литься!..

– Лей!

Мать тоскливо поглядела на сына, вылила в тарелку еще ложку, и когда суп потек по ее руке, выронила тарелку. Села на свое место и зашипела, как раскаленное железо, на которое плюнули.

Кися все время внимательно глядел на нее, как вивисектор на расчленяемого им в целях науки кролика, а когда она схватилась за руку, спросил бесцветным голосом:

– Что, обожглась? Горячо?

– Как он любит свою маму!
– воскликнул Берегов. Голос его был восторженный, но лицо спокойное, безоблачное.

– Кися, - сказал отец - зачем ты выкладываешь из банки всю горчицу... Ведь не съешь. Зачем же ее зря портить?

– А я хочу, - сказал Кися, глядя на отца внимательными немигающими глазами.

– Но ведь нам же ничего не останется!

– А я хочу!

– Ну, дай же мне горчицу, дай сюда...

– А я... хочу!

Отец поморщился и со вздохом стал деликатно вынимать горчицу из цепких тоненьких лапок, похожих на слабые коготки воробья...

– А я хо... хо... ччч...

Голос Киси все усиливался и усиливался, заливаемый внутренними, еще не нашедшими выхода слезами; он звенел, как пронзительный колокольчик, острый, проникающий иголками в самую глубину мозга... И вдруг - плотина прорвалась, и ужасный, непереносимый человеческим ухом визг и плач хлынули из синего искривленного рта и затопили все... За столом поднялась паника, все вскочили, мать обрушилась на отца с упреками, отец схватился за голову, а сын камнем свалился со стула и упал на пол, завыв протяжно, громко и страшно, так, что, кажется, весь мир наполнился этими звуками, задушив все другие звуки. Казалось, весь дом слышит их, вся улица, весь город заметался в смятении от этих острых, как жало змеи, звуков.

– О, боже, - сказала мать, - опять соседи прибегут и начнут кричать, что мы убиваем мальчика!

Это соображение придало новые силы Кисе: он уцепился для общей устойчивости за ножку стола, поднял кверху голову и завыл совсем уже по-волчьи.

– Ну, хорошо, хорошо уж!
– хлопотала около него мать.
– На тебе уж, на тебе горчицу! Делай, что хочешь, мажь ее, молчи только, мое золото, солнышко мое. И перец на, и соль, - замолчи же. И в цирк тебя возьмем - только молчи!..

– Да-а, - протянул вдруг громогласный ребенок, прекращая на минуту свой вой.
– Ты только так говоришь, чтоб я замолчал, а замолчу, и в цирк не возьмешь.