Повести и рассказы
Шрифт:
Чистая, нежная пленка, на которой раньше отражался каждый волосок, так исцарапалась за эти десятки лет, так огрубела, загрязнилась, что только грубое помело способно оставить на этой пленке заметный чувствительный след.
* * *
Вот странно: почему, бишь, это я вспомнил сейчас все рассказанное выше...
Что заставило меня из пыльной мглы забытого вытащить маленького тихого мальчика с худым бледным личиком, вытащить всех этих черных и рыжих гостей с колючими бородами и широкими твердыми руками - всех этих больших, скучающих людей, которые, тупо уставившись на меня, спрашивали в тоскливом ожидании заветного ужина:
– Ну, как мы живем?
Почему я все это вспомнил?
Ах, да!
Дело вот в чем: сейчас я стою - большой взрослый человек - перед маленьким мальчиком, сыном хозяина дома, и спрашиваю его, покачиваясь на ленивых ногах:
– Ну, как мы живем?
Со взрослыми у меня разговоры все исчерпаны, ужин будет только через полчаса, а ждать его так тоскливо...
– Маму свою любишь?..
Галочка
Однажды в сумерки весеннего, кротко умиравшего дня к Ирине Владимировне Овраговой пришла девочка двенадцати лет, Галочка Кегич.
Сняв в передней верхнюю серую кофточку и гимназическую шляпу, Галочка подергала ленту в длинной русой косе, проверила, всё ли на месте, и вошла в неосвещенную комнату, где сидела Ирина Владимировна.
– Где вы тут?
– Это кто? А! Сестра своего брата. Мы с вами немного ведь знакомы. Здравствуйте, Галочка.
– Здравствуйте, Ирина Владимировна. Вот вам письмо от брата. Хотите, читайте его при мне, хотите - я уйду.
– Нет, зачем же? Посидите со мной. Галочка. Такая тоска... Я сейчас.
Она зажгла электрическую лампочку с перламутровым абажуром и при свете ее погрузилась в чтение письма.
Кончила...
Рука с письмом вяло, бессильно упала на колени, а взгляд мертво и тускло застыл на освещенном краешке золоченой рамы на стене.
– Итак - все кончено? Итак - уходит?
Голова опустилась ниже.
Галочка сидела, затушеванная полутьмой, вытянув скрещенные ножки в лакированных туфельках и склонив голову на сложенные ладонями руки.
И вдруг в темноте звонко, - как стук хрустального бокала о бокал, прозвучал ее задумчивый голосок:
– Удивительная эта штука - жизнь.
– Что-о-о?
– вздрогнула Ирина Владимировна.
– Я говорю: удивительная вещь - наша жизнь. Иногда бывает смешно, иногда грустно.
– Галочка! Почему вы это говорите?
– Да вот смотрю на вас и говорю. Плохо ведь вам, небось, сейчас.
– С чего вы взяли....
– Да письмо-то это, большая радость, что ли?..
– А вы разве... знаете... содержание письма?
– Не знала бы, не говорила бы.
– Разве Николай показывал вам?..
– Колька дурак. У него не хватает даже соображения поговорить со мной, посоветоваться. Ничего он мне не показывал. Я хотела было из самолюбия отказаться снести письмо, да потом мне стало жалко Кольку. Смешной он и глупый.
– Галочка... Какая вы странная. Вам двенадцать лет, кажется, а вы говорите, как взрослая.
– Мне, вообще, много приходится думать. За всех думаешь, заботишься, чтобы всем хорошо было. Вы думаете, это легко?
Взгляд Ирины Владимировны упал на прочитанное письмо, и снова низко опустилась голова.
– И вы тоже, миленькая, хороши! Нечистый дернул вас потёпаться с этим ослом Климухиным в театр. Очень он вам нужен, да? Ведь я знаю, вы его не любите, вы Кольку моего любите - так зачем же это? Вот все оно так скверно и получилось.
– Значит, Николай из-за этого... Боже, какие пустяки! Что же здесь такого, если я пошла в театр с человеком, который мне нужен, как прошлогодний снег.
– Смешная вы, право. Уже большой человек вы, а ничего не смыслите в этих вещах. Когда вы говорите это мне, я все понимаю, потому что умная и, кроме того, - девочка. А Колька большой ревнивый мужчина. Узнал - вот и полез на стену. Надо бы, кажется, понять эту простую штуку...
– Однако, он мне не пишет причины его разрыва со мной.
– Не пишет ясно почему: из самолюбия. Мы, Кегечи, - все безумно самолюбивы.
Обе немного помолчали.
– И смешно мне глядеть на вас обоих и досадно. Из-за какого рожна, спрашивается, люди себе кровь портят? Насквозь вас вижу: любите друг друга так, что аж чертям тошно. А мучаете один другого. Вот уж никому этого не нужно. Знаете, выходите за Кольку замуж. А то прямо смотреть на вас тошнехонько.
– Галочка! Но ведь он пишет, что не любит меня!
– А вы и верите? Эх, вы. Вы обратите внимание, раньше у него были какие-то там любовницы...
– Галочка!
– Чего там - Галочка. Я, слава богу, уже 12 лет Галочка. Вот я и говорю: раньше у него было по три любовницы сразу, а теперь вы одна. И он все время глядит на вас, как кот на сало.
– Галочка!!
– Ладно там. Не подумайте, пожалуйста, что я какая-нибудь испорченная девчонка, а просто, я все понимаю. Толковый ребенок, что и говорить. Только вы Кольку больше не дразните.
– Чем же я его дразню?
– А зачем вы в письме написали о том художнике, который вас домой с вечера провожал? Кто вас за язык тянул? Зачем? Только, чтобы моего Кольку подразнить. Стыдно! А еще большая!
– Галочка!.. Откуда вы об этом письме знаете?!
– Прочитала.
– Неужели Коля...
– Да, как же! Держите карман шире... Просто открыла незапертый ящик и прочитала...
– Галочка!!!
– Да ведь я не из простого любопытства. Просто хочу вас и его устроить, с рук сплавить просто. И прочитала, чтобы быть... как это говорится? в курсе дела.
– Вы, может быть, и это письмо прочитали?
– А как же! Что я вам, простой почтальон, что ли, чтобы втемную письма носить... Прочитала. Да вы не беспокойтесь! Я для вашей же пользы это... Ведь никому не разболтаю.
– А вы знаете, что чужие письма читать неблагородно?
– Начихать мне на это. Что с меня взять? Я маленькая. А вы большой глупыш. Обождите, я вас сейчас поцелую. Вот так. А теперь надевайте кофточку, шляпу - и марш к Кольке. Я вас отвезу.
– Нет, Галочка, ни за что!