Выйдя с Красной на Манежную,До Кузнецкого мостаЯ пойду Москвою снежною.В поздний час она пуста.Я с Тверских сверну задымленныхИ в сиянии огнейНад Большим завижу вздыбленныхАполлоновых коней.Спит в ночи театр ковригою —Честь и гордость россиян.Как солонкою, квадригоюОн летящей осиян.От кого? От брата, вроде бы,Я слыхал (о том скажу)Что на нашей малой родинеОтковали ту вожжу,И детали сбруи ковкие,Дабы ржа их не взяла,Кузнецы ковали ловкиеИз мещерского села.Более того, поведалиМне однажды дивный сказ,Что едва ль не в кузне дедовойБыл тот выполнен заказ…Замедляю шаг и тише яПо Москве ночной иду…Вот бы мне четверостишие,Как квадригу, на виду,Сотворить, чтоб слово за словоЗацеплялось, сведено,Понимаемое запросто,Чтоб не старилось оно.
«Лесная Макарьевка, Б'aбенка, Унжа…»
Лесная Макарьевка, Б'aбенка, Унжа…Года пролиставший в земной круговерти,Я к вам возвратился не в звании мужа,А тем же мальчишкой весёлым, поверьте.Я снова азартен, и чешутся руки.У самого берега выследив стаюВьюнов осторожных, снимаю я брюкиИ в воду, пугая рыбёшек, влетаю.Когда-то кошёлкой я их без напрягаЛовил, неторопко бродя, воровато.Под ивой поникшей всё та же коряга,Которую с лешим сравнил я когда-то.Там омут, там волосы моет русалка.Я знаю, что там, за корягою, глыбко…А то, что вьюны разбежались – не жалко.Подобным макаром не ловится рыбка.
«Беден я. Мне не нужна охрана…»
Беден я. Мне не нужна охрана.Не боюсь скатиться я с вершин.Вот вчера с погоста и до храмаУтром я прогулку совершил.Вспомнил дурней детства, оборванцев,Чьи затылки вечно грызли вши:Коля Пятки Режут, Ваня Манцар,Маша Кши и Маня из Курши.Где вы жили, я уже не помню.Видно, в самой грязной из лачуг.Всё бродили по лесу и полю,Потроха варили и сычуг.Вы на Пасху, тёплою весною(О весёлость вечно тёмных лиц!),С кладбища кошелкой колосноюСотни крашеных несли яиц.Вы боялись окрика и палки.Колю встретив у церковных глав,Стоит, озоруя, крикнуть «пятки!» —Коля прочь бросается, стремглав.Ребятня любила, вас пугая,В меру сил страшнее сделать вид.«Кши!» – и прочь за Манею другая,Что постарше, грузно семенит.Горемыки, вы убрались рано,Скоро, словно полая вода…Ну, а что до Манцара Ивана,Тот нас не боялся никогда.В старой, ещё бабушкиной шали,Шёл и я на Манцара войной.Мы, отстав, друг друга вопрошали:«Может, Ваня умный – не дурной?..»Вот бреду я городом, скиталец.Я бреду, не видя никого…В спину мою тычет чей-то палец:«Он поэт… Он, знаете, того…»
«Услышал, наверное, лет эдак в семь я…»
Услышал, наверное, лет эдак в семь я,А, может быть, даже и чуточку раньше,Что преобразится Нечерноземье,Что мы заживём, как в Техасе на ранчо,Что будет, конечно же, сытою старость,А наша изба будет шифером крыта.«Всего два десятка годочков осталось!» —Сказал, как отрезал, весёлый Никита. —Позиций своих не сдадим мы без боя!Мы фигу покажем Америке грозной!..»Во сне я однажды увидел ковбоя,Шерифа увидел в конторе колхозной.Наивен, доверчив, на лозунги клюнул.Сказал за столом – мы поужинать сели:«Осушат болота. Подумаешь – клюква,Брусника, грибы! Кукурузу посеем!»Сестра протирала тряпицею колбуОт лампы. Гудели январские вьюги.И мне от отца ополовником по лбуДосталось за дерзкие эти речюги.Я плакал в обиде, а мать не сказалаНи слова в защиту мою, ни полслова.Всё, помнится, что-то вязала, вязалаИ спать улеглась в половине второго…
Самый сильный на Оке
В рассветный час, когда ОкиТиха была вода,Покоренастей мужикиШли разгружать суда.С протяжной песней, под смешкиВ бесхитростных речах,Они ворочали мешкиНа кряжистых плечах.И в час полуденной жарыВ теченье многих летЯ среди прочей детворыНосил отцу обед.Но, как другие, налегкеЯ не спешил домой.Ведь самым сильным на ОкеОтец считался мой!Пытают грузчики его:«А не пора ль учитьТебе и сына своегоПо-нашенски «волчить»?Иль сын не кровушки твоей,Иль пальцы – не крючки?Известны силою своейПо городу Гучки!»Ну, а отец отшутится:«Мол, что там говорить!Пускай мальчишка учится,Он будет сталь варить.Но силы что касаемоНедюжинной моей, —А ну-ка, сын, показывай,Отцу мешок «налей»!Машины и погрузчики,Надёжны и крепки,Давно сменили грузчиковНа пристанях Оки.Я рос, носил погоны,Окреп и возмужал.Случалось, и вагоныС друзьями разгружал.И трудные работыМеня всегда влекли,Но самым сильным что-тоДрузья не нарекли.Не стал я самым сильным.Но силе не конец,Покуда есть в РоссииТакие, как отец!
«При слове «русский» вспомню я отца…»
При слове «русский» вспомню я отца.Вот он идёт домой, окончив смену.Он прост и мудр, и звание творцаПо чьей-то воле носит, как в насмешку.Вино и мат, и коммуналок быт…Живи как хочешь, на себя надейся!Затравленный и разве что не бит,За грех какой унижен ты донельзя?День изо дня со стародавних порОсвистанный и преданный позору,Всё тот же ты и узнаваем поИсполненному некой тайны взору.Ты телевизор включишь. На диванПрисядешь поздно вечером, усталый.Российской сути чуждый идеалНавязывать тебе не перестали.Кому-то эти речи – хороши.Для них сверкают в сказочном обличьеНаряды, что не купишь за гроши,От Кристиан Диор и Нины Риччи.Рубахи у тебя – из бумазеи,А обувь из кирзы – такая мода…С каким благоговением в музейЗаходишь ты, быть может, раз в два года!Не на полотна мрачные Дали,Ты неотрывно смотришь и любовноНа ровный свет остуженных долинС картины передвижника любого.Как при июльской радуге-дуге,Всего на миг воспрянув, ты не гаснешь,И неподвластна никакой тугеДуша твоя, распахнутая настежь!
Александр Иванович Гучков
Калужанин по роду-племени,Жития начиная повесть,Не за ради славы и премииПтицу синюю – счастье, то есть,Он искал, поводя фонарикомЛюбопытства, весёлый парень.Англичан колошматил в Африке,Что на буров войной напали.Наделён огромным талантом,О себе заявил он быстро.Был он бабником, дуэлянтом,Октябристом, думцем, министром.И когда погасло свечениеНимба умершей вскоре власти,С Шульгиным царя отречениеПринял он в годину ненастья.Его имя как по инструкции,Кем-то наскоро сочинённой,Поминал трибун революции,Зло высмеивал Саша Чёрный…Над моей головою вороныТоже каркали очень скверно.Родословье мое спецорганыЗнают лучше меня, наверно.Не однажды читал я вечеромО Гучкове А. И. страницы.Фантазировать, братцы, нечего —Мы с ним только однофамильцы.Сослуживцы меня и приятелиДо сих пор всё пытают тщетно:«А ты чей по отцу и матери?Не Гучкова ль полена щепка?»Я люблю отделаться шутками,Я приколы люблю и байки.«У меня в Берлине и ШтутгардеНа счету огромные «бабки»,В Пизе, там, где башня Пизанская,Мои улицы есть и кварталы…» —«Не бреши, нищета рязанская!Лишь стихи – твои капиталы…»
Осень 1957 года
Сестре Вале
В пору нищую,Брат с сестроюЗнались с пищеюМы простою.Каша сварена,Щи упрели.Ноги в валенках.Мы – за двери.Что мы видели?В «Марсе» хмуромФильмы ИндииС Радж Капуром.Валя – с косами.Стынут лужи.Первый в космосеСпутник кружит.…Осень вспомнилась,Щи да каша.Светом полниласьПамять наша.
«Это, верно, было так…»
Ревела буря, дождь шумел,
Во мраке молнии летали…
Беспрерывно гром гремел
И ветры в дебрях бушевали.
Кондратий Рылеев
Это, верно, было так:Я на белый свет явился.Я семь дней уже – не там.Вот он, я – не запылился…Распелёнутый, нагимЯ лежал, не понимая,Что родня поёт мне гимн,Вся по случаю хмельная.Наклонялись надо мной,Волосёнки нежно гладя,Сват, соседка, кум с кумой,Брат двоюродный и дядя.А свояк надрывно пел,Подпевала баба Тома.Словно буря, «гром гремел»,Сотрясались стены дома…Расходились по снежку.В январе темнеет рано.И отец, хватив лишку,Тоже пел про атамана.И басил хмельной отец,Потому как выпил сильно:«Ай да Дуня! Молодец,Подарила-таки сына!»
«Сон я видел: мамою клянусь…»
Сон я видел: мамою клянусь,С места не сойти и провалиться! —Будто бы война пришла на РусьИ врагом окружена столица.Как попал я в пекло – не пойму.Снится бой – и никуда не деться.Всё в дыму, идёт война в Крыму —Есть такая присказка из детства.Вот я у окопа на краю,Вот бегу, рванув рубахи ворот…Иногда бывает, что в боюЯ повержен наземь, а не ворог.Но и враг убитый снится мне…Сон я пересказываю маме.А она мне: «Ты шептал во сне:«Братцы, братцы, не Москва ль за нами?..»
Рассказ друга
Я проболел тогда всю зиму,Так долго сроду не болел.И всё же хворь, тянув резину,Я в феврале преодолел.Однажды окна отпотели,Узор оттаял ледяной,И обозначились потери,В душе не принятые мной.Узор морозный, тонко соткан,Скрыл перемены во дворе.Пока болел, была высоткаПостроена на пустыре.Я поглядел в окно устало,Ребячьих не скрывая слёз.Где вырос дом, дерев не стало.И клён исчез, и пять берёз.Что сталось с милыми моими?Вы где, берёзоньки и клён,Где на стволе я резал имяТой, был в которую влюблён?Я проболел тогда до марта,Лишь по весне я стал вставать.«Деревья жалко, а дома-то,Дома нужны!» – сказала мать.Я, помню, маме не перечил.Я в лес, поправившись, сходилИ у высотки той под вечерБерёзу с клёном посадил.