И на «Вы» нас пересталиЗвать и величать,И на выю ставить сталиКаппа печать.Это злые навьи чары,На роток платок,В шароварах янычары,Девки без порток.Приподняться непосильно —Положенье риз.На кресты пошла осина,А не кипарис.А Борис всего лишь цапкаВ воровской руке.Заколдованное царство —Птица в кулаке…Скоро ль сгинет злая нечистьВся наперечёт?Я гадаю: чёт иль нечет?Ну, конечно, чёт.
«Упрекаешь меня за что…»
Упрекаешь меня за что?Непрактичен я, так прости.Да, конечно же, я не Штольц.До него мне не дорасти.Но не выжига, не подлец,В простодушии не хитёр,Я скорее Илья, мин херц,То есть конченый фантазёр.Если в небе не грянет, я…Угадал! Так оно и есть.Лишь себе одному судья,Берегу я смолоду честь.И чего это так за РусьБеспокоится ныне Штольц?Не унижусь я, не прогнусь —Ты не ведаешь это, что ль?Ты же знаешь, как я упёрт.Можешь с камнем меня сравнить.Но отцовское имя ПётрНе позволю я осрамить.
«А поле глазасто, а лес ушаст…»
А поле глазасто, а лес ушастИ живо зеркало вод.Рождаемся, делаем первый шаг,Не ведая про уход.С печальным лесом, травой, водойЕдины мы искони.Какою платим монетою, тойРаплачиваются и они.Там, где бор шумел вековойТому лишь десяток лет,Построен дворец, кирпичной стенойЗастящий белый свет.Где ныне в зале модный каминИ стопкой лежат дрова,Ясень рос и дуб-исполин,А в кроне жила сова.А у ворот, где решетки вязь(В мизинец железный прут),Рос, помнится мне, высоченный вяз,Собой украшая пруд.Увы, увы! По округе всейПоболе сотни пеньков.Зарыли бульдозером карасей,Моих пескарей и линьков.Еще за оградой не высажен сад,Но вижу антенны штырь.Похоже, стрельбу вести из засадУдобней, когда пустырь.Газон, бассейн, европейский шарм.Два стражника у ворот.Но поле глазасто, а лес ушастИ живо зеркало вод…
«Праздные, сладко оплывшие жиром…»
Праздные, сладко оплывшие жиром,Гнущие спины,Сути не спрятать вам – выскочит шиломИз мешковины.Тысячелетия жнём, что посеем.Истина света,Кажется, всуе зовёт к милосердьюМногие лета.Слаб человече. Робок лишь в детстве.Жизни на склонеВ злобе погряз он, в прелюбодействе,В страсти к мамоне.Зависть Саула, кротость ДавидаВетхозаветна.В цивилизованной нашей давильнеСмерть не запретна.Так ли наивны библейские притчи?Машет руками,Новоапостольски истину кличетСнова лукавый.Делит на трон его жалкие видыМножество гадов.И опустели вновь пирамидыВоинских складов.Странные шорохи, таинства ночи.Пуст переулок.Стали до поздних мы не охочиВстреч и прогулок.Шепчет бредово сухими губами,Ежели помним:Разве пятью всех насытим хлебами,Вдоволь накормим?..
«Русь, куда мы с тобою несёмся…»
Русь, куда мы с тобою несёмся?Наши годы летят, как деньки.На столе не форель и не сёмга —Густера, караси, окуньки.Говорят: ты, как прежде, могучаИ любовь твоя к нам горяча?Наш бутик – секонд хенд и толкучка,Где одежда с чужого плеча.В новогодья восторженный праздникВновь курантам торжественно бить.Мы ругаем тебя, но напраслинО тебе не спешим городить.Под колечками лука селёдка,В блёстках жира дрожит холодец,«Ножки Буша», холодная водкаИ огонь непогасших сердец…
Отцы и дети
Что доходы махонькиИ устои плохоньки,Молодому – хаханьки,Пожилому – охоньки.Что нас одурачили,Души покалечили,Молодым – до лампочки,Старому – по печени.Подрастает деревцеНа замену дереву.Всё и ныне деетсяСтрого по Тургеневу.
«Нет хлеба ни крошки. Одиннадцать вечера…»
Нет хлеба ни крошки. Одиннадцать вечера.Муж горькую пьёт – вот такой недостаток…Вошёл он, шатаясь, и выставил веселоБутылку на стол и зарплаты остаток.Измятые трёшки от гульбища пьяногоЖена сосчитала – большие деньжищи!Как был, не раздевшись, дошёл до дивана онИ грузно свалился, не сняв сапожищи.Туда, где у печки ухваты и веники,Бутылка летит, разбиваясь в осколки.В «Москва – петушки» незабвенного ВеничкиЕй звонкое имя – слеза комсомолки.Припомнилась юность, не столь и далёкая,Непьющий жених, гулевые закаты…Муж спит, улыбаясь чему-то и чмокая,Лежит перед нею остаток зарплаты.
«Четвёртая стража ночи…»
Четвёртая стража ночи. Три с четвертью. Громкий стук.Спросонья подумал: ангел, а это мой пьяный друг.Ангелы так не колотят по перекрестью рам…Мы делимся до рассвета сюжетами личных драм.Уже кончается стража и скоро сдавать ружьё.Он мне про свою зазнобу, а я ему – про неё.Друг с четвертью самогона, друг требует: «Наливай!Давай четырежды выпьем и окна отворим в рай…».
«Вольное ль, невольное…»
Вольное ль, невольное,Под мотивчик лабухаМне во сне крамольноеКто-то шепчет на ухо:«Если б не промотанное,Если бы не глупости,Стал бы ты промоутером,Менеджером в юности.То есть, стал бухгалтером —Знайте, мол, Петровича! —Дочку обрюхатил быЯков Соломоныча.Жил бы ростовщичеством,Детям не обузою,И с её ВеличествомНе якшался Музою…»
«Знойное лето. В Поволжье – Сахара, геенна…»
Знойное лето. В Поволжье – Сахара, геенна.Скудное сено. Расти не желает отава.И на зажинки, как водится, на ФиногенаТак и не спала жара, так и не спала.Жалят скотину, забредшую в озеро, слепни.Поле взывает: хоть капельку, Господи, брызниПтахи загорились: крылья ещё не окрепли.Сам я задумался: что-то случилось в Отчизне.
Равель. Болеро
То ластишься у ног,Легчайшее, как пух,На романсеро слогНастраивая слух,То, робость поборов,Почти осатанев,Горишь вязанкой дровПод говор кастаньет.Горишь, и до сих порПостичь я не могуНи чёток перебор,Ни роковой твой гул.Ведь я ничтожно мал,Я сам себе не мил,Когда девятый валЗаполоняет мир.Вот так, едва дыша,Без отдыха и снаВо чреве «Малыша»«Энола Гэй» несла.На ритмы болеро,Что полонили ночь,Легло её крылоОт Хиросимы прочь…О, болеро, ты – мpак,Ты лучезарный свет.А Вы – безумный магИ чародей, месье.Я с Вами вновь на «бис»То в гору, то с горыПо острой круче внизЛечу в тартарары.Лечу на дивный звук,Впадаю в виражи.Бескрыл, лежу внизу,Ни мёртв лежу, ни жив.Мальвина, не груби,Не обижай Пьеро!О робости любвиРыдает болеро,О том, чему не быть,Кем никогда не стать,О том, что век любитьНе мудрено устать.