Поздний гость. Стихотворения и поэмы
Шрифт:
ЭПИТАФИЯ
II. ПОЭМЫ
Моему сыну
Андрею Корвин-Пиотровскому
ЗОЛОТОЙ ПЕСОК
I
Ты помнишь ли, мой Кирик милый, Прогулки утром на авось? На скалах розовая Рось Двойное эхо разносила, Текла меж пальцев и слегка Топила пробку поплавка. Там воздух родины любовно Ласкал нагретую щеку, Был каждый мускул начеку, И сердце отбивало ровно Без перебоев, точно в срок, Свой добросовестный урок. И преклоняя слух прилежный К земным таинственным речам (Лишь теплый ветер по плечам Водил своей ладонью нежной), Я слушал имя, по слогам Причалившее к берегам — И слабый шелест, и журчанье, И в небе трепет голубой, — Со мной (и, может быть, с тобой) Земля сходилась на прощанье, Но весел был походный шаг Латынью раненных бродяг. Мой милый Кирик, брат названный, Услышишь ли ты голос мой? Иль где-то, на большой прямой, Ты затерялся точкой странной, И вспыхнул, и погас (увы) К концу вступительной главы. II
Не первым вздохом, не свиданьем, Не наготой покорных плеч, — Мы счастье мерим после встреч От них оставшимся страданьем. Мы счастьем, может быть, зовем Лишь безнадежный плач о нем. Но как бы ни было, — на деле Есть счастьем меченные дни, Как золотой песок они В сердечной трещине осели, — Там — ловко отраженный мяч, Там — еж иль цирковой силач. Иль дальний крик на переправе, — Бранится лодочник со сна, Над Белой Церковью луна Встает в серебряной оправе, И ночь срывает на дыбы Александрийские дубы. Мы слишком вверились Декарту И в рассужденьях и в любви, — Ты как-нибудь принорови Географическую карту К законам логики простой, К лужайке, солнцем залитой. Знакомые меридианы, Знакомый параллельный круг, Шрифт неразборчивый, и вдруг, — Не голос северной Дианы, Но мамы ласковый кивок За верно понятый урок. III
Все дыры, скважины и щели Безоблачный пророчат день, Из черной стала синей тень У отдыхающей качели, И в светлых лужицах апрель Легко разводит акварель. Он нежно кисточкой проводит По голубому полотну, Он любопытному окну Пленительный пейзаж находит И смахивает, не сердясь, Всё лишнее в цветную грязь. Не забывая строгих правил, Мой чисто вымытый двойник В свой перепачканный дневник Две кляксы новые поставил И, промокнув их наконец, Сосет запретный леденец. А я, через года пустые Склонившись за его плечом, Играю выцветшим мячом, Печально правлю запятые, Но ничего мне не понять В том, что писалось с буквой ять. Так наши почерки несхожи И так щека его кругла, Что, отступая от стола, Я восклицаю — Боже, Боже, — Затем некстати целый день Меня преследует мигрень. IV
Мигрень иль совести уколы, Височный нерв или душа? Вопроса в корне не реша, Две резко несогласных школы Согласны, кажется, в одном: Причина недуга — в больном. Всему виной воображенье, Ума своеобразный плен, — Кто выгоде прямой взамен Предпочитает пораженье, — Кто поздно вечером тайком Ведет беседы с двойником — И я, зажатый подворотней, Нигде ключей не находя, Ловил горошины дождя И думал, что всего охотней Сосал бы трубку я теперь В вагоне, по дороге в Тверь. Тверь упомянута некстати Для рифмы, кажется, одной, Но так запахло вдруг весной, Что, дотянувшись до кровати, Я понял: Тверь, конечно, нет — Пусть Кук мне выберет билет — И барышня, за длинной стойкой, Бесплатно улыбаясь, вмиг Меня снабдила кучей книг, И гидом, и отдельной койкой, — А рядом плотный господин Басил мне что-то про ундин. V
Он признается мне с охотой, Что лыжный изучает спорт, Год круглый не снимает шорт, Не поступается ни йотой Хронометрических побед, Что в поезде — он мой сосед. И поезд тронулся. Ракета, Футбольный мяч и лимонад, Развернутая наугад Вполне свободная газета, И в верхней сетке чемодан С наклейками различных стран. Спортивно-синими очками Он тычет в застекленный пляж, Его таинственный багаж Удобно собран под руками, И сердце под шестым ребром В соседстве с золотым пером. И пес, породисто зевая, Стальным ошейником звеня, Поглядывает на меня, Хвостом небрежным помавая, Но левый желтоватый глаз Чуть подморожен про запас. Проводником наполовину В купе опущено окно, Пейзаж, описанный давно, Я осторожно отодвину, Лишь нехотя упомяну Пальто, прилипшее к окну. VI
А между тем, художник смелый На чистом воздухе не прочь Изобразить луну и ночь, И черный луч от башни белой, Наметить углем складки гор, Замазать дымом семафор. А между тем и в самом деле Ночь прокатилась по земле, И где-то в нищенском селе По-русски петухи запели, И в кружке глиняной сирень От лампы удлинила тень. И в школе грамоты начальной В кружке любительском селькор Читает Машеньке в упор Печорина конец печальный, — Мила, стыдлива и нежна Его колхозная княжна. О, Русь! О, Рось, — твое теченье Меня прибило к тем годам — Былого счастья не предам, Люблю, — и ясно мне значенье Твоей приветливой струи И вздохи тайные твои. Всё дальше, дальше в глубь ночную Уходит поезд. Путник рад Без визы въехать в старый сад, Где мальчик книжку записную Украсил (кто не без греха) Попыткой робкого стиха. VII
Поэзия! Живая роза На острие карандаша, Как бы притихшая душа Играет листьями мороза В ночном саду моих тревог, — Тень осторожная у ног — Поэзия! Почти зевая, Мы правим Пушкина. Каков Он в смысле магии стихов? — Гремит музыка боевая — Где эта, так сказать, струна, Которая была б слышна? И ямб классический к тому же Теперь не в моде, — почему Так полюбился он ему? Свободный стих отнюдь не хуже, — Ритмический рисунок, — вот Где тайна магии живет! Парижский критик мой, — недаром Он обучал нас тридцать лет, — О, сколько съедено котлет, О, сколько выпито за баром! Но как он весь еще горит, Как по-французски говорит! И всё же, мне порой сдается (Какое слово!), мне порой Мерещится (опять!) живой Материал (увы!), где бьется Без гофрированных прикрас Живое сердце в добрый час. VIII
О, сердце, сердце, символ странный Любви и горестных потерь, — Приотвори немного дверь На зовы юности туманной! О, как сжимается оно От чувств, осмеянных давно — Сентиментальных отступлений Мне мил сомнительный закон — Выносят кресла на балкон, Апрельский день без преступлений, Без героических страстей, Быть может, даже без гостей. На оцарапанной коленке Живая корка наросла, На свежей белизне стола С загаром золотистым пенки, И так тепло, и так светло, Что хочется разбить стекло. Девятый час, не очень поздно, — Слышнее дачниц голоса, Еще терзаться полчаса — — Люблю, — сказал Евгений грозно — И легким парусом возник Его матросский воротник. Так, рифма к рифме, понемногу, — И первый черновик готов, Виденье утренних мостов, Приготовленье к монологу, Не скрашенному новизной В часы бессонницы ночной. IX
Мы знаем Гингера и Блока, На книжной полке у меня Литературная родня Без пятнышка и без порока, — Шекспир, Набоков, Гуль, Платон, В. Сирин, Слоним и Мильтон… Здесь три спасительные точки Отводят вовремя беду… Вновь под вагоном на ходу Постукивают молоточки, И в мой полуреальный мир Случайный входит пассажир. Веревкой накрест перевязан Его уродливый пакет, Он ищет места, места нет, — Никто, конечно, не обязан, — И, щуря виноватый взор, Он ускользает в коридор. Одно мгновенье! Так знакома Его седая голова — Заглохший сад, роса, трава И призрак чеховского дома — Возможно ль? Дачная мечта, Рассказ в печатных пол-листа — Увы, литературным вздором Я безнадежно начинен, — Но если вдруг посмотрит он Таким же близоруким взором, Но если — И дрожит слегка Стекло от встречного свистка. X
О чем я, впрочем? На диване Лирически храпит сосед, На задней выпуклости плед Пристал в обтяжку; там, в кармане, Бумажник холмиком торчит, И пес его ворчит, ворчит — Опять не то. Прогулка, что ли? Затеял Кук — теперь изволь — Стреляет головная боль, И стонешь, стонешь поневоле — За дверью, в шляпе набекрень Тиролец с перышком — Мигрень Всё неотвязней, всё жесточе — Я медленно тону в песках С холодным трупом на руках Под небом европейской ночи. Мрак безголосый, тишина, В альпийском озере луна. Дремотно пробегают ели В картонной прелести своей, Стремительный воздушный змей (Иль просто облако) без цели Скользит в воздушной вышине, — Мир, зачарованный вдвойне. Мой милый мальчик дремлет тоже, Он ровно дышит. Иногда В окне с черемухой звезда Плывут в обнимку — Боже, Боже! И мячик розовый в углу Змеей свернулся на полу — Поделиться с друзьями: