Чтение онлайн

нормальная практика занимающихся: не обращай внимания на сидящих — тебе надо, ты свои движения шлифуй.

Вот только в этот раз оказались одни залётные — в другие дни недели они занимались. Молодой человек со своей, по слащавым, на публику, поцелуйчикам надо было понимать, подругой. Супругой, будучи лет на двадцать кавалера старше, матрона быть вряд ли могла. Состоятельная, виделось, тётя. А что — очень даже по-латински! Молодой человек был высок и, надо отдать должное, мускулист. Закрепощёнными, впрочем, явно из спортзала, мышцами. С холёной бородкой эспаньолкой и надменной усмешкой самодовольного самца. В сущности — истый мачо. Он-то и вякнул, не смущаясь тем, что я всё прекрасно слышу:

— Хорошо, солнышко, в субботу тогда, раз мы не сможем поехать, схожу, тогда уж, на стандарт. Разомнусь чуть. А то скоро уже вот как тот, — он кивнул головой на меня, — Буратино буду танцевать.

«Буратино»?! Ладно, пропустим мимо ушей — не место и не повод для разборок: по сути-то он прав. По другому, вчистую надо его «сделать», а для того — шагай, давай! Любаша тоже, когда по ходу занятия мы в две шеренги стали друг против друга («партнёры на партнёрш»), вдруг резко сменила улыбку на прекрасном, выразительном своём лице на такую, сказал бы Слава, «бычину»: это мачо с надменно холёной усмешкой мерил её оценивающим взглядом.

Подавшись вперёд, я грозно прицелился в посягателя: я тебя за неё порву — de seguro*! Это моя партнёрша! Это моя — по румбе! — женщина.

Всё по понятиям! Чести, имелось в виду.

Я бережно вёл в танце Любовь. Передоверив ей улавливать сложный румбы ритм. Любе он тоже давался непросто.

— Сейчас… Не могу понять… Ага — пошли!

С Вами — хоть на край света!

А когда после занятий мы вышли на залитую вечерним светом улицу, я, вместо собиравшегося дождя, занудил о том, что партнёр вот у Любы никудышный — ритма различить не может, двигается, как Буратино.

— А я очень счастлива, что у меня такой замечательный партнёр! — впервые взяв меня под руку, весело воскликнула Люба.

Тепло её руки, что чувствовал я даже сквозь одежды, блаженным счастьем разлилось внутри.

— Тебя не шокирует поток Гаврилиных эсэмэс?

— Не дождётся, — не стала скрывать улыбки она, и повела своей и моей рукой, — Нет, я, конечно, не такая: «Мяу- мяу, где моё эсэмэс?» — но… Не дождётся!

* * *

Утром в автобусе я учил испанский. Записывал в походный дневник все три спряжения — глаголы склонял. Я вообще любил писать в пригородных автобусах — хлебом не корми! Когда есть добрый час для доброй работы. Добрая половина книжицы моей была написана в автобусах — на колене, натурально. Мир, прекрасно обозреваемый из окна, проносится мимо, гул мотора перекрывает болтовню пассажиров, мысль летит так чётко и стремительно, что к конечной остановке новый рассказ — вчерне — будет рождён. Время в дороге ни от работы, ни от семьи не урывается, а даже, получается, наоборот — расходуется с толком: совершенно творческая атмосфера, потому как — полная гармония! И день задастся наверняка: в самом его начале такое дело сделано!

……………………………………………………………………………………………………………………………………………….

*Наверняка (исп.)

 А самым «сенокосным» в этом смысле выдался двухтысячный год — год рождения моего

 сына. Просто работы на загородном направлении много было…

Но нынче Гаврила был деловым: каждую минуту — с конкретной пользой. Для той же самой мечты.

Сегодня спрягался — сплошь и поперёк — глагол «dejar», имевший среди своих значений и «оставлять».

О, первое испанское спряжение (как, впрочем, и второе, и третье), ты — песня!

— Йо — дехо! Ту — дехас! Эль — деха, элья — деха, устед — деха!.. Носотрос — дехамос! Босотрос — дехайс! Эльос, эльяс, устедес — дехан!

Ведь проще пареной репы!

Всё в мачо пыжился Гаврила.

Глагол «dejar» он постигая,

Решил: «Ту, что вдохнула жизни силы,

По жизни не оставлю никогда я».

Серьёзное заявление — на всю-то оставшуюся… «Аsta la

muerte»*, проще говоря.

* * *

Мангал уже вышел на трубу. Высокую — на два с половиной метра мы с Александром размахнулись. Саня бы рад был и четырёхметровую забабахать — Гаврилы ж руками, — да на моё счастье кирпича не хватило. И так, по отношению к мангалу, труба была громоздкой, неприкаянной в смысле художественном. Но Гаврила заранее сей момент уж обмозговал: дурак дураком, а что-нибудь умное как придумает! Это же он смекнул треугольные обрезки кирпича — отходы! — из ванны станка вынимая, сложить в круг — получился цветочек. Правда, ровный по краям- «лепесткам», отчего несколько лубочный. Может, «великие» Костик с Олежкой такой находкой и возгордились бы, но нашего каменщика от сохи цветок удовлетворил не вполне. А ежели лепестки разными по длине сделать? Гонимый своей идеей, спешил, нарезал кирпичные кусочки, сложил, глянул, задохнулся от восторга: Антонио Гауди бы «заценил»! Обратил, конечно, взор кверху: «Спасибо, Небо, что не оставляешь!»

Теперь и надо-то было — вырезать по трём сторонам трубы прямоугольные ниши, цветочки аленькие туда умостить и галькой морской по краям облагородить, — всё! Дёшево и сердито. И тяжёлая труба, бездельная, между тем и до того, от эстетиче-

ской нагрузки, гранями своими превращалась в плоскость для чудного, притягивающего взор панно: меняем минусы на плюсы!

«Ура, ура!» — сказала бы тут Люба.

………………………………………………………………………………………………………………………………………….

*До самой смерти (исп.)

Гаврила был каменотёсом,

В булыжнике он ведал толк.

 И груду камня очень просто

Гаврила превращал в цветок.

День летел за работой. Вернее, работа поглотила, растворила в себе минуты и часы,

дачный посёлок и солнце осеннего дня — сейчас вокруг была только она!..

Ведь камень, что веками дышит,

Мгновенья ждёт, чтоб лечь на руки мастеров.

В пруду, на мостовой, в заборе, в нише,

Однажды встав, он вечность радовать готов!

Получалось — жуть! Скулы сводило. Труба на глазах превращалась в неотъемлемую деталь кирпичного ансамбля. Ключевую. Центральную. Из-за забора видную!

В том, что имеет камень душу,

Гаврила наш не сомневался.

И потому с душой, получше,