Чтение онлайн

При своём таком подходе к делу Альвидас благополучно здравствовал, был нагл, розовощёк и весел. Многочисленные пожелания заказчиков: «Всех (его, Альвидаса, строителей и самого его) убить и всё забрать», — так и не были осуществлены — то ли из-за нежелания связываться и мараться, то ли из-за опасения международных осложнений. Он хорошо устроился! Лёша-с-Витей, правда, рассказывали, что навешал однажды-таки дизайнеру лёгких тумаков бандюкующий заказчик — но был тот Альвидасу соотечественником. Тот самый, что на моей уже памяти, влетев во двор на Ушакова, кипя гневом, осведомился у меня, первопопавшегося:

— А где, подскажи, этот рыжий п…аст?

Вот тут я в известной степени отдавал должное бесшабашной Альвидаса отваге: с такими серьёзными клиентами работать с таким раздолбайским к делу подходом!

Но здесь, на Ушакова, не на тех он напал!..

Я с Альвидасом пересёкся по чистой случайности — у каждого ошибки случаются. Случайность именовалась роком. Называется: «Судьба покорного ведёт, непокорного тащит». Собственно, «дерьмо редчайшее», как отрекомендовывали Альвидаса знающие уже его люди, я почувствовал сразу — хватило пары фраз минутного общения. О чём тотчас и уведомил малознакомого посредника Дениску — «Деню» — в телефонном разговоре: «Здесь, с этими людьми, я работать не буду». «В какое положение ты меня ставишь, — завёл скулёж Деня, — так не делается!» — Он работал «под Альвидасом». Я был непреклонен: «Работать я здесь не бу-ду! Тем более, не сезон уже — зима на носу, всё отвалится по морозу — стопудово!» Твёрд, как камень, лежавший где-то под дождём и снегом в ожидании ушаковской участи, я оставался до первого тепла, в глубине души не сомневаясь, что нашли они, конечно, других мастеров — кто ж столько ждать будет: не сошёлся на мне, понятно, клином свет. Хапнули, наверняка, «клещи» какие- нибудь ушлые работу эту дорогую. И удачи им, и находок творческих, и свершений трудовых! Но Деня зашёл с другой стороны, вернее — по-другому (поднаторел у начальника-то

своего, рыжего!).

— Слушай, но они именно тебя ждут. И Альвидас тебе доверяет. Он ездил туда — к Ланских, забор, который ты облицовывал, смотрел. Теперь хочет, чтобы только ты с камнем работал. Всё спрашивает: «Где Алексей? Пора уже начинать — мы же зиму

ждали»… Да, Лёха, о чём разговор — будешь не успевать, будут тебе ещё люди: ты, главное, хотя бы начни, покажи, а там подхватят. Уже и камень под тебя завтра завозить будут.

Вот так: правдами — неправдами (ими-то, пожалуй, больше), не мытьём, так катаньем… Втюхался — сам дурак! А цена вопроса, как выяснилось, была — пять долларов с квадратного метра: такие деньги Деня за моей спиной сверху «прибил», за них он сюда меня продал.

Деню, с плодотворным его таким сотрудничеством, я послал подальше через полтора месяца. «Напнул» его и Альвидас — это Дениска со своими архаровцами запорол объект у называющего вещи своими именами сквернослова. Поставил, всё-таки, Деня себя в известное положение — на шесть «штук» евро мальчишечку «нагрузили». Поделом. Часть денег, правда, погашалась и моим камнем.

А я, рассчитывая пробыть на Ушакова лишь пару месяцев («край!»), завяз там на три с половиной года.

А нечего было с «припудренными» связываться!

* * *

День был студён и ветрен. Пять-семь градусов мороза — рановато для начала ноября. Но нет худа без добра — я был совершенно один. И хозяева, и соседи по даче предпочли носа из городских квартир не высовывать. Так что восторгов по поводу цветов на трубе Гаврила не услыхал. Успеется — эти розы не боятся мороза.

Розы — мороза…

Мичуринцем заделался Гаврила —

Из кирпича взростил он розы.

Их поливать не надо было,

И не боялись те мороза!

Впрочем, морозцем таким смешным Гаврилу было не запугать («Гаврилу… Не запугать морозом было»… Ладно, хорош стихоплётствовать — работать надо!) — он улицей Ушакова на всю жизнь закалился. Хапнув, правда, при этом левой своей кистью

ревматизм.

Главное дело — было у меня два кипятильника. Маленький — под кружку чая, и киловаттный — воду в резиновом строительном ведре и ванне станка подогревать. А ещё — фен электрический: для моментального отогрева рук и прогрева поверхности камня и раствора.

С таким боекомплектом я мог и до весны продержаться —

легко!

Нет невозможного! Есть на фиг нужное.

А сегодня нужно было что-то решать с оголовком трубы. Кровь из носа! С тем самым конструктивным фрагментом, что должен был защищать дымоход от прямого попадания дождя и снега, обеспечивая между тем свободный выход дыма и даже усиливая тягу. С крышей, проще говоря, для трубы. С венцом, Гаврилу в бок, творения.

Вот только ничего достойного на ум не приходило. Сплошной примитив (термин этот однажды от меня услыхав, Костик с Олежкой переняли с завидной быстротой, и сыпали им потом по поводу и без — мне же частенько и перепадало). Да и голова была занята другим. Вернее, другой…

Гаврила отлучён от счастья,

Но музе он не изменял!

И дни душевного ненастья

Он бойко в камне изваял!

А ни черта ведь не получалось, сколько ни мучился. Уже и лепил из мелких кирпичных обломочков оголовок — вроде черепицы: выходила крыша коровника на скотном дворе, причём худая, прогнувшаяся посередине. Да и снег будет лежать, а дождевые капли не отбиваться, а напротив — напитываться в структуре. Как ещё такую тяжесть на верх взгромоздть? Раскрошится по морозу, развалится через год — дай Бог, чтоб не кому-то на голову!

Дай Бог. «Дай Бог к устам сомкнуть уста…»

Под порывы студёного ветра в пасмурном свете серого неба я думал о Ней. О Сергее-старшем, о Серёже, о их семье. Без оглядки на которую, как ни крути, я Любу не мог воспринимать. Мы ведь и познакомились в первый же вечер по моему приходу с памятного того, полного Татьяны радиограмм, рейса. И Татьяна же в этот июльский вечер спонтанно приняла решение предпринять визит к подруге. Может потому, что Нахимовы тогда снимали комнату в общежитии неподалёку, и можно было в неё вломиться вот так запросто, без приглашения и предупреждения — свои люди. Я, не доверяя экзотической чужбине своего желания приодеться (на своём рынке роднее!), был в брюках несуразного фасона, для лета, впрочем, очень лёгких, и в немодных уже туфлях. И Люба, улучив момент, удивлённо повела бровью Тане за моей спиной: «Не поняла!» Посидели, просто и шумно, пока не пришло время Сергунчику уложиться уже в кровать. Нахимовы пошли нас провожать, и Серёга, прискучившись умной беседой подруг, сорвался погонять в нижнем этаже долгостроя курящих девчонок малолеток. К упорному невниманию не подавшей вида и, казалось, даже не заметившей этого супруги.

Но что же, всё-таки, было с трубой делать? Чего такого придумать, чтобы видом своим она всей работы не попортила?

Крепкий ветер доносил запах моря.

Так, а не иначе, но мы оба связали с морем жизнь — и Сергей, и я. Только как никчёмны и бестолковы виделись сейчас мои протабаненные в море годы, да что там — эгоистичны, перед службой Сергея. Он Родине служил. Отечеству! Вопреки творящемуся бедламу, среди хаоса и разрухи, не имея ни зарплаты толковой, ни угла для своей семьи мало-мальского. А я тем временем выживал мелкошкурно, работая только на свой карман — тоже, правда, исправно худой Только вот в 1995 году, когда Нахимовы, в ожидании маленького на свет, ютились в комнате ветхого дома с котелковым отоплением, я пришёл из рейса с полными карманами денег. Повезло залихватскому нашему судну с отчаянным капитаном и разбитным, вечно пьяным экипажем — только «Весёлого Роджера» за кормой и не хватало. Время такое было — все вокруг хапали, тащили, воровали. А мы честно черпали и добросовестно «сливали». И денег по приходу у меня было — как у дурака фантиков. Нет, не так: денег у меня, дурака, было — как фантиков! И текли они, по холостяцкой-то жизни, всё одно — сквозь пальцы. Не то чтобы я их на ветер швырял, но, жируя эпизодами и сам, одарял совершенно случайных в моей жизни, никчёмных людей, по случаю лишь оказавшихся в тот момент рядом. И знал я тогда, и трезвой, порой щемящей до стыда тревогой подспудно чувствовал: кому-то сейчас эти деньги, что так бесцельно и глупо «палил», были бы так нужны!