Чтение онлайн

— Послушайте, вы, болтун! — одернул его Штраус. — Не привлекайте к себе внимания.

У Штрауса имелись все основания быть недовольным возчиком, ибо в этот дом, к тетушке Йолан Фюшпёк, они привезли чемодан с пожитками Ференца Эгето. Хотя в кофейне в этот момент сидел сыщик по фамилии Ковач, все обошлось благополучно — подвода не привлекла ничьего внимания, так как перед кофейней стоял фургон, привезший сифоны с содовой водой, и из кухни кофейни как раз выносили в подворотню ящик с пустыми сифонами. А бывалый старик Штраус не просто вот так понес чемодан — он упрятал его в мешок.

— Привезли стиральный порошок, — объявил он во всеуслышание, и хотя в кухне, кроме тетушки Йолан и Маргит, не было никого, он все же предложил им для вида подписать какую-то накладную и тем временем шепнул: — Вечером он придет. — И тотчас распрощался.

Процессия, состоящая из Дубака и компании, шествовала по лестнице вверх, в то время как сын домовладельца поручик Штерц спускался по ней вниз; теперь он, правда, был в штатском костюме и в самом дурном расположении духа; нос у него превратился в пунцовую шишку. Утром у него, видно, случилась какая-то неприятность. Сейчас он направлялся к зубному врачу, и на этот раз с ним не было его зятя, господина Майра. Дубак козырнул, поручик благосклонно ответил, что-то проворчал по поводу пса, а может быть, по поводу того, что Зингер уставился ему прямо в лицо, совершенно не помышляя о том, что следует отдать честь этому штатскому хлыщу с распухшим носом.

— Это мы, мама, — сказал Дубак, когда они все трое эффектно переступили порог тесной кухни.

— Отец небесный! — воскликнула старуха, глядя на жирного пса и бессмысленно ухмыляющегося Зингера, одетого в солдатский китель, из левого нагрудного кармана которого торчала фляга со сливянкой. — Отец небесный! — повторила она, а пес Доди уставился на нее, выпучив глаза. — Чем это пахнет?

— Должно быть, бараньим рагу, — тут же нашелся Зингер, улыбаясь во весь рот и стараясь стоять как можно прямее; затем он отвесил поклон. — Зингер aus Будапешт, — изрек он и сделал нечеловеческое усилие, чтобы удержаться на ногах.

Последовала неловкая пауза.

— Мы принесли баранье рагу, мама, — примирительно сказал Дубак и протянул матери кастрюлю.

— Не кусается? — спросила старуха, глядя на пса.

— Об этом и речи быть не может! — ответил Зингер.

Пес тем временем ворчал, дергал веревку и пытался ухватить старуху за юбку.

— Куш! — прикрикнул на него Зингер.

Но старуха вдруг наклонилась к псу, почесала у него за ухом и проговорила:

— Да у этого бедняги всего один зуб!

Атмосфера сразу разрядилась.

— Это мой боевой товарищ Зингер, — сказал Дубак, — о котором я столько рассказывал вам, мама.

— Словом, вы привели домой моего сына, — констатировала старуха и погладила руку Зингера. — Вы поступили благородно!

Кругленький Зингер скромно улыбался.

— Да тут и толковать не о чем! — великодушно сказал он.

— Прошу вас, входите! — наконец спохватилась старуха.

Все вошли в комнату, предшествуемые жирным псом, который старательно обнюхивал предметы.

— Гарантирую полнейшую чистоплотность! — успокоил старуху Зингер.

— Как я вижу, у вас голова не трясется, — заметила старуха. — Но уши очень красные. Уж не обморожены ли они?

— Не-ет, — протянул Зингер, — это просто так…

— Я разогрею рагу, — предложила старуха.

— Отлично, — отозвался Дубак, — но мы уже сыты по горло, мама. Это для вас и для Лайчи.

— Мы пообедали, — сказала старуха. — Я поставлю его на холод. Лайчи гуляет; когда он придет, ему будет что поесть!

Она вынесла кастрюлю, и тут Зингер вспомнил о сливянке и вышел вслед за старухой; в комнате остались пес и Дубак.

— Как-нибудь приободрите его, — кивком головы указав на дверь и приложив к губам палец, шепнула Зингеру старуха, как только он вошел в кухню.

— Хорошо, — сказал Зингер и протянул ей флягу.

— Что это? — спросила старуха.

— Пожилые дамы, всем известно… — начал Зингер.

— Ага, красные уши! — догадалась старуха и погрозила Зингеру пальцем. — Не много ли будет?

Она взяла три стопки, и они прошли в комнату. Дубак сидел приунывший, устремив взгляд на свадебный портрет, висевший на стене, а пес устроился перед ним и грыз его повисшую руку, но Дубак даже не замечал этого.

— Ну, — с беспокойством проговорила старуха и поставила на стол стопки. Наполнив их, она первая подняла свою. — Как это говорится, — произнесла она, — за здоровье боевых друзей!

Она пригубила сливянку, прищелкнула языком, рот ее растянулся в улыбке, невеселой, искусственной улыбке, а беспокойный взгляд был устремлен на сына. Дубак встрепенулся, поднес ко рту стопку, затем снова поставил ее на стол и едва заметно вздрогнул. Зингер же опорожнил свою стопку залпом.

— Позвольте узнать, кто вы в гражданской жизни? — осведомилась старуха, и по виду ее нетрудно было догадаться, что она поддерживает разговор лишь для того, чтобы как-нибудь расшевелить сына.

— Кто я? — хмурясь, переспросил Зингер, у которого очередная стопка сливянки пробудила безудержное желание пофилософствовать. — В одном человеке заложено столько всего, что разве определишь, кто он! Это величайшая загадка! Даже сам Иммануил Кант не разгадал бы ее!

— Как же так, сударь? — спросила старуха, опять косясь с беспокойством на сына. — Как прикажете это понимать?

— Что понимать? Что именно вы имеете в виду? — спросил совершенно растерявшийся Зингер, пытаясь выиграть время. Он насупил брови. — Молчи! — рявкнул он на собаку, которая, кстати сказать, не издала ни единого звука. — Значит, кто я? — И он заговорил, сперва запинаясь, а потом слова хлынули из него потоком. — Вот, скажем… я. Кто я? Прежде всего рядовой солдат Адальберт Зингер, значит, фронтовой товарищ вашего сына.

— Верно, — подтвердила старуха.

— Это пустяки! — И Зингер махнул рукой. — Я долго был «второй столик у окна» в кафе «Палермо». — Он задумчиво сморщил лоб.

— Какое окно? — не поняла старуха.

— Такова жизнь, — изрек он. — Меня называли «член бильярдного клуба».

Старуха уставилась на него во все глаза. А Зингер, закусив удила, продолжал развивать свои философские концепции.

— Человек удивительно многогранен, — говорил он вдохновенно. — В своем ремесле я был «коллега», а в рамсе [13] — «партнер». И это все я один! У меня на все хватало времени!

— Принести вам воды? — участливо осведомилась старуха, которой делалось все более не по себе.

— Мне? — переспросил Зингер. — Прошу вас, не хлопочите. Так вот… как его… Конечно, если бы я был дома, то стал бы уже «товарищ». Меня никто и не называл гражданином. Только когда Важоньи произносил речь в демократическом клубе, там мы все были гражданами.

Старухе страшно хотелось унять Зингера и развеселить сына.

— Выпьем еще по глоточку, — предложила она весело. Но, поглядев на сына, сразу сникла.