Чтение онлайн

«Чего зря ноги ломать», — вспомнил старшина свои же собственные слова и сплюнул. Обещал как королев довезти. Вот и привез. Берег был пустынным, и на всем видимом пространстве не было ни души. Над пробитыми бомбами полыньями поднимался пар, застилавший и переправу, и противоположный берег. Все было безжизненно, режим дневной маскировки соблюдался, и за его нарушение в армии спрашивали строго, а в особенности в районе переправ.

Ночами тут было людно, пропускали на плацдарм подкрепления, части усиления и поддержки, резервы Ставки, зато к началу дня пологий берег замирал и таился — все, кого заставало светлое время суток, просиживали и пережидали в землянках и блиндажах, отрытых еще по осени, когда плацдарм не вмещал всех войск сразу и резервы для его поддержки приходилось располагать прямо на берегу.

Землянка прельстила старшину тем, что была с хорошо пригнанной дверью и тепло в ней держалось дольше и надежнее. Те, что похуже, завешивались плащ-палаткой или просто куском брезента, а тут самая настоящая дверь. Злую шутку сыграла въевшаяся в плоть и кровь привычка везде устраиваться так, словно собираешься жить на этом месте все отпущенное тебе до самого конца жизни.

Уходя, он растопил печурку и, приказав своим ждать его возвращения, ушел.

За то время, что ходил к коменданту переправы, девчата заснули, ветром и снегопадом завалило трубу печурки, составленную неизвестным умельцем из тушеночных американских банок, огонь потух, дверь закрыта, а дрова продолжали тлеть — вот и приключилось такое.

На памяти Фомина такое случалось. Угорали и раньше в набитых донельзя крестьянских избах, землянках и блиндажах, иногда и до смерти, но тогда он сам к таким делам причастным не был, а выступал обычно в роли спасителя — кому, как не медицине, этим заниматься, — а вот сегодня сам чуть не отправил на тот свет вверенных ему людей.

Первым делом он открыл дверь и вытащил всех на снег. Они были живы, но степень отравления была глубокой, и тогда Фомин, найдя в одной из сумок нашатырный спирт, обильно полил им ватный тампон и принялся отхаживать пострадавших, чередуя зверские понюшки нашатыря с немилосердным растиранием снегом. Ему было жарко, угоревшие мычали, в их одуревших глазах появились слезы, и носы покраснели от изуверских понюшек.

— Не вертись. Я тебе поверчусь, — приговаривал он, вспотевший от собственных стараний и сознания, что промедли он еще чуть, то мог бы безнадежно опоздать. И дело даже не в том, что мог бы оказаться штрафником, а в том, что не в бою, не по необходимому на войне делу положил бы людей, а по дурости своей, и, случись такое, казалось старшине, он бы до конца дней своих не простил бы себе такой потери, даже если бы после штрафного и считался бы искупившим свою вину. Там после ранения в бою, говорят, все прощают. За опоздание в полк, конечно, влепят по первое число, но такая степень вины, за которую тоже могли «раскрутить» до штрафбата, отошла на второй план. Самому можно куда хочешь, дальше фронта все равно не пошлют, и если разобраться, то туда ему и самому надо, а вот девчат ни за что потерять — это никак невозможно.

Так думалось Фомину, и он от злости начинал орудовать тампоном еще энергичнее.

— Эй, старшина! — окликнул кто-то рядом, и он сразу вспомнил, что автомат свой в горячке оставил у входа в землянку, и сейчас его и оружие разделяют метров шесть. Старшина скосил глаза на звук голоса и заметил про себя, что пришедшие стоят с нашими автоматами, налегке, без «сидоров» и свободна только одна дорога — на лед Вислы, где на целый километр голый, как бабкина коленка, лед. Грамотно стоят. Пятеро.

В сорок третьем, на переправе под Пришибом, где санпоезд принимал раненых, прямо на рядом строящийся понтонный мост выкатился «виллис» с опознавательными знаками танкового корпуса и стал прокатываться на запад по еще не достроенному настилу. Вдруг прямо на виду саперов, раненых, санпоезда трое перевязанных офицеров, сидевших с краю от толпы раненых, в упор из пистолетов расстреляли всех, кто сидел в «виллисе», сами впрыгнули в него и рванули мимо остолбеневших свидетелей происходящего. Хорошо, что среди раненых оказался командир разведроты, который сообразил, что к чему. Разведчик первым крикнул: «Это шпионы!» И с левой руки высадил вдогонку машине всю обойму своего ТТ. Ни в кого из них он не попал, но дело сделал, общее оцепенение кончилось, и тогда стали стрелять все, у кого было оружие.

Последней вступила в дело счетверенная зенитная установка и в две длинные очереди подожгла машину и изрешетила двоих, которые пытались бежать от нее, когда «виллис» беспомощно ткнулся вместе с третьим, шофером, в песчаный откос предмостной выемки. Они так и сгорели вместе с машиной, хотя разведчик призывал, требовал, чтоб вытащили то, что осталось от этих «распроклятых шпионов и диверсантов, потому что у них там, должно быть, остались документы и карты». Тогда этого никто не сделал, и было такое ощущение, словно всем миром прикончили ядовитую змею. С тех пор у мостов Фомину всегда приходила в голову эта история.

— Эй, старшина! Ты что тут делаешь? Собирайся и айда к нашему коменданту, бо он дюже разузнать хочет, чего это ты тут народ за ноги тягаешь. Перепились, что ли? Аж сюда разит. Даже на денатурат не похоже.

— «Свои», — подумал с облегчением Фомин, спокойно подобрал автомат и повесил себе на шею, потом нахлобучил Лизе Уваровой шапку на голову, взвалил ее себе на спину и сказал сержанту:

— Давай, славяне, разбирай остальных. — И пошел со своей ношей к переправе.

— Кузя, та це ж бабы! — услыхал Фомин за собой удивленный возглас, но сержант оказался бывалым, и это его не особенно удивило.

— Бабы или нет — у коменданта разберутся. Волоки! Да бери любую, Нестеренко, не невесту выбираешь, а спасаешь отравленного бойца.

— Куды ж я ее визьму, колы вона бильш «тигры» важить?

— Легких баб не бывает, Нестеренко. Мужик в таком деле всю жизнь тащит что досталось. Не мешкай, работай.

Комендант, пожилой младший лейтенант, узнав, в чем дело, на Фомина и напустился:

— Какого ж ты беса, голова садовая, ночью не сказал, что с девками. Заладил: «Группа военнослужащих, срочно», а толком не вразумил. У меня тут всем срочно, а куда нам теперь твоих кукол в шинелях девать? На том берегу солдаты нужны, а не спящие царевны. В общем, так. Даю час на то, чтоб ты своих сонных в чувство привел — тогда пущу на тот берег, а если не сможешь — обратно отправлю, и пускай с тобой твое начальство по своему разумению управляется.

Через час, который пролетел для старшины Фомина как одна минута, комендант переправы оглядел «воскресших», сжалился над их бледным видом и посадил на машину с дневным пропуском, идущую на Магнушевский плацдарм.

Фомин сидел у заднего борта крытого брезентом кузова машины и глядел на дорогу. В кузове сидели и лежали солдаты — и среди них Фомин приткнул своих девчат, которые расположились на скамейке стайкой, как воробьи на морозе. На вопросительные взгляды старшины — мало ли что, совсем же недавно откачал — все вместе виновато улыбались, живы, мол, все нормально. Сержант в полушубке с солдатским ремнем, но с кобурой весело спросил:

— Не успели сесть, а уже перемигиваетесь? Ты бы и нас познакомил, старшина, мы бы тоже во все глаза мигали. Так бы и друзьями стали.

— Доедем до места — подружимся, — отговорился было Фомин, но от сержанта так просто было не отделаться.

— С тобой, старшина, само собой, а вот с девушками — я лучше сам. — Он подсел к медсанбатовским и представился: — Будем знакомы, красавицы, — гвардии сержант Осина для всех начальников и подчиненных, а для вас — просто Антон. Кинокартину «Антон Иванович сердится» видели? Это, сами понимаете, не про меня, но про нас тоже покажут в самом скором времени.