Чтение онлайн

Получилось, что не старшина нашел Абассова, а, наоборот, капитан наткнулся на него. Капитан перегруппировывал роту, потому что уже имел достаточно четкое представление о системе огня из деревушки, то есть действовал по уставу, где говорится, что все усилия атакующий должен сосредоточить на самом слабом звене обороны, добиться успеха и этот самый успех развивать.

Капитан вынырнул из тумана и плюхнулся рядом, приняв Фомина за кого-то из своих бойцов.

— Чего разлегся, кунак? Всем приказано влево сосредоточиться! — прокричал он в ухо Фомину, но потом только разобрал, что это санинструктор, и сказал спокойнее: — А, медсанбат. Давай к Пономареву, мы раненых всех собрали. Там целый блиндаж в лощинке, найдешь. — И показал направление, сам привстав на колесо но, собираясь уходить, но старшина придержал Абассова за полу ватника.

— Товарищ капитан! Комбат приказал начинать атаку в десять двадцать пять. Чтоб с двух сторон сразу, товарищ капитан. Десять двадцать пять, — еще раз повторил старшина, и ротный кивнул.

— Понял. Отлично тебя понял. То же самое скажи там, — Абассов опять махнул рукой в ту сторону, куда раньше показывал, когда речь шла о раненых, там оставался еще один взвод его роты. — Боровкову скажи! Я приказал, скажи, в десять двадцать пять! Повтори.

— Передать младшему лейтенанту Боровкову ваш приказ — начать атаку в десять двадцать пять. — И слова его почему-то привели капитана в очень хорошее настроение.

— Верно, кунак! Давай, дорогой! — И Абассов побежал вслед слаборазличимым силуэтам перебегающих к левому флангу бойцов роты, от которых капитан по внешнему виду никак не отличался: одет был как все: телогрейка, ватные штаны, в руке автомат, а из валенка на немецкий манер торчит запасной рожок.

Взвод Боровкова оказался там, куда показывал Абассов, и занимал кусок позиции немецкой минометной батареи. Она была из тех, что удалось подавить нашей артподготовкой: все здесь было перевернуто, перемешано, прямо из земли рыбьим скелетом торчали изломанные и вздыбленные бревна накатов. Земля пахла едучей гарью артиллерийского пороха и взрывчатки, по расщепленным бревнам выстукивали пули, но в остальном было намного уютнее, чем на лысом бугре, где старшина повстречал Абассова.

Губастый и нескладный Боровков был полной противоположностью своему ротному командиру. Он недавно пришел из училища, и несмотря на молодость, был человеком обстоятельным и домовитым. Это он сегодня нашел единственный уцелевший блиндаж и распорядился собирать раненых в него, и там была печурка с трофейными угольными брикетами, и можно было не бояться обморожений, которые случаются, когда раненые лежат где попало и от потери крови мерзнут и обмораживаются раньше, чем здоровые. Взводный начал было уточнять, что и как именно приказано капитаном, но старшина, к сожалению Боровкова, ничего не мог добавить к нескольким словам, которые его заставляли повторять и Беляев и Абассов, — наступление в десять двадцать пять.

— Дополнительных сигналов никаких? — допытывался младший лейтенант, и по его виду было заметно, что таким оборотом дела он не очень удовлетворен. Приказ, конечно, приказом, но ведь совсем незадолго до того Абассов распорядился немного по-другому. Те два взвода, что перемещал капитан на левый фланг, должны атаковать, а взвод Боровкова должен был сковывать огнем выявленные точки и практически демонстрировать атаку. Как все тугодумы, младший лейтенант трудно «переключался», но, усвоив все тонкости, старался сделать все, как требовалось.

Взводный полез за отворот ватника, достал из нагрудного кармана часы, поглядел на них, но не положил после этого обратно в карман, а зажал в руке.

— Три минуты осталось. Сейчас начнем, — сказал он Фомину и во всю силу легких крикнул вдоль траншеи: — Взво-о-од! Приготовиться к атаке!

В траншее зашевелились, шагах в пяти от Боровкова и Фомина второй номер ручного пулемета начал совать диски в патронную сумку и потащил сумочную лямку на себя, а оставшуюся горсть патронов — он только что набивал диски — пулеметчик хозяйственно сунул к себе в карман. Боровков поправил каску и привалился к передней стенке хода сообщения.

— Там впереди проплешина, и самое главное — ее с ходу проскочить. У них там по-ночному пристреляно. Все мои раненые там образовались. Знать бы раньше, левее бы взял, — будто бы оправдываясь, что по его недосмотру у Фомина и санинструкторов сейчас столько работы, говорил Боровков.

Потом каска Боровкова на глазах старшины одновременно с булькающим хлопком подлетела вверх, стукнулась о противоположный борт траншеи и упала, совершенно невредимая, зато голову младшего лейтенанта разнесло напрочь прилетевшим снарядом малокалиберной пушки — «эрликона». Тело взводного начало падать, и Фомин подхватил его, еще не сознавая, что помощь его не нужна и Боровкову теперь никто и ничто уже не поможет. Старшина уложил тело на дно траншей, поднялся сам и только тогда обратил внимание на белый кругляш часов, выпавших из рук убитого.

Стрелки показывали десять двадцать пять.

Фомин, даже если бы заставили его рассказать обо всем, что подумалось в короткие секунды, никогда не смог бы передать, что за мысли роились тогда в его голове. После гибели Боровкова он остался во взводе самым старшим по званию, он один теперь знал о сроке атаки, и он, именно он, старшина Фомин, принес к людям этого взвода приказ комбата, и приказ надо обязательно выполнить, как выполняет его сейчас весь батальон. Он — это тоже батальон.

Старшина метнулся в блиндаж, сбросил на колени сумку с медикаментами и бинтами пожилому ротному санинструктору Пономареву.

— Держи! Пускай у тебя будет!

Сам опять выскочил в ход сообщения. Боровков перед гибелью подал предварительный сигнал к атаке.

Автомат — в руки.

Рукавицу — в снег. Мешает.

Часы — Боровкову. Они жгут руку.

Десять двадцать пять!

— Взво-о-о-од! За Родину! Впе-ре-о-о-од!

Старшина Фомин вымахнул из траншеи и, не оглядываясь, не сомневаясь, что люди пошли за ним, побежал вперед, в ватную пелену тумана, напичканную смертоносным железом.

Беляев вывел атакующую группу батальонного резерва на замаскированные траншейные огнеметы немцев, и они с близкого расстояния фукнули желто-белыми струями огня и сразу подожгли три машины. Танки загорелись, и экипажи двух тридцатьчетверок выбрались из них через нижние люки, в третьей машине что-то стряслось, и танкисты из нее стали выходить через башню, где бушевало пламя, и вместо людей по снегу метались три огненных комка.

— Туши их! — приказал комбат, и живые факелы поймали, свалили в снег, стали обрывать с них горящее обмундирование, и теперь три клубка тел крутились перед комбатом.

Командир танкистов плакал, слезы текли по его лицу, на котором не было ни бровей, ни ресниц, а только потные грязные волосы и красная кожа легкого ожога — его экипаж покидал машину через нижний люк водителя и пострадал мало, зато те, что шли через башенные люки, обгорели здорово.

— Ты видел, майор?! Нет, ты мне скажи, ты видел! — Он был в истерике, и Беляев хотел было успокоить его, но тут танкист, как назло, увидал перед собой побуревшее тело обожженного товарища из неудачно покинувшего машину экипажа и зашелся в крике: