Чтение онлайн

Впереди по цепочке следов что-то лежало, и Фомин замедлил шаг, но рассмотрел, что это труп немца, переступил и сделал это так же, как тот, что до него бежал здесь. Стало тепло от бега, сумка сползала на живот, и приходилось то и дело ее поправлять. Сбоку из тумана вылетел желтый огненный шар, и Фомин едва успел упасть и вжаться в едва припорошенный наст, как промелькнуло: «Это в меня!», потому что эта штука упала рядом и начала противно шипеть, разбрасывая искры…

Немцы на всем участке армии держались так же, как и перед фронтом дивизии Хетагурова: дали частично захватить первую линию, но в остальном все вклинения в их оборону были для них неопасны, даже тактическими успехами достигнутое пока назвать было затруднительно. Росло напряжение в наших штабах всех степеней. Все знали приказ маршала Жукова, в котором цель первого этапа операции была изложена с предельной ясностью и простотой:

Еще до начала прорыва на командный пункт армии прибыли представители обеих танковых армий, но малоутешительные доклады из войск и маячившие напоминанием танкисты командующему армией генерал-полковнику настроения не улучшили. Задним числом он уже успел пожалеть, что принял решение на сокращенную артподготовку, а не ту, что предлагалась артиллеристами для гарантированного подавления сопротивления противника в тактической полосе обороны. Погода, конечно, отключила авиацию, сказалась на взаимодействии наземных частей, но ведь у немцев такая же погода! В случае заминки — о неудаче и разговора быть не могло — могли и с армии снять, не поглядев, что сталинградец. Верховный крут, а с теми, кто обманул его расчеты и надежды, — особо, но до него может и не дойти, у Жукова хватит и власти — как-никак заместитель Верховного, — и крутости, чтоб все самому решить на месте.

Операция требовала изменения плана прямо на ходу, и командарм пошел на эти изменения, вполне понимая, чем рискует. Надо вводить танки, и это волновало его сейчас гораздо больше, чем возможная неудача личного плана. Ответственности он не боялся.

Танковый генерал, армия которого стояла готовой к маршу, с самого начала общей артподготовки находился на командном пункте армии одетый, как на парад: в новом кителе с золотым шитьем и при всех наградах.

Член военного совета Пронин поинтересовался:

— Михаил Ефимович, ты как на свадьбу. Все с иголочки.

— Пятый раз с танками в прорыв иду. Если б в бога верил, то, право слово, помолился бы, чтоб в последний.

— За чем же дело стало? Скажу по секрету, и сам бы тебе подпел вторым голосом, только если на вас, танкистов, молиться. Мы за вами — хоть до Берлина!

— Арифметика не дает, комиссар. Расчет. Средняя глубина задач дня — восемьдесят километров по шоссе. Умножай суточное на пять, от силы — шесть дней, потому что боекомплект, моторесурс, нарастание процента потерь и обеспеченность горючим, если до предела, на этом уровне. Что получилось, комиссар? А то получается, что ни один угодник и заступник, кроме моих ребят, больше трехсот пятидесяти километров в глубину не даст.

— Если шесть дней обещаешь, Михаил Ефимович, то по твоей же арифметике на сотню больше должно быть. Как считаешь?

— Купец в тебе пропадает, комиссар. Войну закончим, подавайся в торговлю, а из меня не тяни ни к чему не обязывающих обещаний. Я все на военном совете доложил, и расчеты реальны. Это же Европа. Городов больше, а нам в городах всегда лишние потери — это закон, а во-вторых, никто из нас не знает, что господа генералы из «Оберкомандовермахта» выкинут, какую обстановку создадут и где контрудары наносить будут. Год назад, тоже вот так же, зимой, мы всей армией по Украине крутились от самого Киева: сначала на Бердичев, а потом такой вавилон на юг, к Виннице, выписали, что на карту было страшно посмотреть. Три раза всю армию разворачивали! Оперативная обстановка диктовала. На пределе возможного все делали. Это человек все может, а машина — нет.

Пронин знал, что повернуть фронт армии в огромной наступательной операции даже один раз — задача очень сложная, а проделать такое трижды — это уникальный показатель зрелости штаба и подвижности соединения, да еще такого крупного, как танковая армия, но не удержался и подначил танкиста:

— Приземленная позиция, Михаил Ефимович. Излишне даже, я скажу. До схемы обнаженно.

— Обнаженно — это когда голый. Под Тулой, в сорок первом, у меня от бригады рожки да ножки оставались, но против Гудериана лягались и бодались, и, поверь мне, комиссар, никогда себя обнаженнее больше не приходилось чувствовать. Думаешь сам себе — лучше б меня мать на свет не рожала, а такое отчубучишь, что самому потом верить не хочется. Когда узнал, что частично и моими хлопотами отставка Гудериану вышла, именинником ходил. Сейчас бы мне его, когда у меня семьсот танков и столько же стволов, тогда бы поглядели, в чьем задачнике ответы правильные. Вот тебе и схема, комиссар.

Танковый командарм недавно получил Звезду Героя, и чувствовалось, что он рад такой оценке и даже не прочь поговорить о том, что он и его армия даром хлеб не едят и обращаться с ними надо соответственно. Но потом, когда и ему передалось ощущение первой неудачи с прорывом, он почувствовал, что сейчас не радует общевойсковых командиров своим мундиром с полным иконостасом, и набросил шинель. Потом сухо попрощался с командармом и Прониным, сказав: «Если изменения будут, то я у себя». И вышел.

У Беляева под Липскими Будами ничего не изменилось. Подошли четыре танка, два из них были с противоминными тралами — катками, вынесенными вперед на стальных рамах, и ждали назначенного комбатом срока — десять двадцать пять, чтоб идти на деревушку одновременно с ротой Абассова. Машины были почти неразличимы в серой пелене тумана, потому что накануне экипажи побелили их известкой прямо по заводской окраске, и танки приобрели серовато-дымный цвет, который даже вблизи при такой видимости делал их контуры размытыми и нечеткими.

Часы показывали десять двадцать.

«Добрался старшина до Абассова или нет?» — прикинул про себя комбат и дал команду танкистам: «Приготовиться к движению!» К танкам подтягивались те, кто должен был атаковать вместе с машинами: взвод из роты Иванова, взвод разведки, пулеметный и минометный взводы, снятые с участков, которые выглядели на данную минуту наиболее безопасными относительно возможного немецкого контрудара на деблокирование деревушки.

— Ты давай направо, — приказал майор своему заместителю капитану Абрамову, прибывшему с пулеметчиками. — А я слева буду, чтоб самому к Абассову выйти. Остальное — по собственному разумению.

Оба достали ракетницы, у комбата она была за поясом, а у Абрамова в объемистой трофейной полевой сумке с телячьим верхом и коротким клапаном кармана.

Десять двадцать пять. С начала наступления прошло всего полтора часа, но всем казалось, что прошло неопределенно большое количество времени, и Беляев очень хотел сам наконец добраться до Буд и увидеть, что и как, почему остановились роты, там разобраться на месте и принять решение.

Танки взревели разноголосьем моторов, и комбат выпустил ракету, потом сунул ракетницу за пояс и пошел вперед с автоматом следом за тем, что именовалось подвижным резервом батальона, и тем, что было предназначено им самим же для подавления сопротивления немецкого гарнизона в Липских Будах.

То, что шипело и не взрывалось и так напугало Фомина, оказалось догоравшей осветительной ракетой. Он пришел в себя, поднялся и попытался сориентироваться в звуках перестрелки. Туман скрадывал звуки, и Фомину казалось, что стреляют вокруг, и он растерянно стал почему-то припоминать уставные тактические построения роты, оставшиеся еще со времен сержантской школы. Командир роты должен был, по расчетам, находиться позади боевых порядков роты. Так положено. Но боевого опыта не было, только память о тактических занятиях да еще об одном летнем скоротечном бое, когда прямо на эвакопункт набрела группа немецких егерей, выходившая из окружения. Отпетые, лезли напролом, понимали, что в тылу народ не такой обстрелянный, как на передовой, и можно надеяться взять чистым нахальством. Однако не взяли. Сами не те были. По сотне километров из окружения выходить — тоже безрадостно и морального духа не поднимает. «Вот если бы и зимой их, как летом прошлым, так», — подумал Фомин, но потом сам же мысленно укорил себя: дело надо делать, а не в мечтах витать. Тут на полутора сотнях метров роты не видать, а ты лежишь и немцев окружаешь в масштабе армии. Не солдатское это дело — наперед загадывать.