Право на приказ
Шрифт:
В семь утра его снова разрушили, но теперь на валу было столько народу, пушек и минометов, что столкнуть все это с вала оказалось для гарнизона цитадели не под силу.
Штурмовые группы стали просачиваться внутрь цитадели.
Дот помогли взять саперы. Два пуда взрывчатки сорвали бронедвери с тыльной стороны дота, которую прикрывала башня, но башню взяли на себя артиллеристы: ослепили беглым и частым огнем сразу нескольких батарей по окнам, амбразурам и бойницам. Били прямой наводкой, чтобы прикрыть всего пять человек взвода старшины Фомина — все, что осталось после суточного сидения на валу. Но эти пять человек чувствовали себя взводом и действовали как взвод. Познань стала школой уличных боев, и те, кто оставался жив к штурму цитадели, были уже академиками своего дела и могли делать такое, что даже бывалые солдаты разводили руками: «Быть не может».
Старшина Фомин и его взвод из пятерых человек, как и все остальные штурмовые группы дивизии, поступали вопреки всякой логике, лезли там, где, казалось бы, нельзя было пролезть, атаковали тогда, когда не рекомендовал ни один устав ни одной армии в мире. В гарнизонах дотов у немцев меньше роты никогда не было, и пятеро ребят фоминского взвода тоже это знали, но упорно и настойчиво прорывались в дот, считая, что главное — это добраться до немца, а сколько их там — это неважно. Шапкозакидательством тут и не пахло. Это была реальная оценка своих сил, и они доказали, что все у них без ошибок.
Едва после взрыва сорвало бронированные створки дверей, в проем выпустили все фаустпатроны, что оказались под рукой — их было не меньше двадцати, и они были запасены самими немцами под противоосколочным козырьком дота. Потом в дым и копоть ушел весь взвод — все пятеро. В первом ярусе дота мало кто уцелел, но дальше был этаж подачи снарядов, и там пришлось воевать по подвальным правилам — на нож и пистолет. Пришлось туго, и неизвестно, чья бы взяла, но Пахомов очередью поджег штабель полузарядов артиллерийского пороха, и сразу стало как в аду — порох, сгорая, свистел и визжал, рассыпался искрами и едкой гарью. Всем стало не до драки, и дружно дернули наверх. И свои, и немцы. Пятеро успели раньше, и это оказалось очень важным, потому что, очухавшись и хлебнув всего по глотку свежего воздуха, они стали хозяевами положения у выхода — все, кто выскакивал оттуда, попадали под автоматы.
Сила ломала силу.
Цитадель еще сопротивлялась. Самолеты сбросили над Познанью листовки с воззванием Гитлера: «Мои дорогие солдаты и бойцы крепости, упорно и твердо держитесь за каждый дом и каждый горящий или разрушающийся квартал». Гитлер продиктовал это воззвание своей секретарше Кристе Шредер, находясь в шоковом состоянии от только что полученного известия о результатах закончившейся в Ялте конференции глав правительств стран, воевавших против Германии. Доктор Гиезинк отметит потом, что фюрер был болезненно бледен, правая рука ходила ходуном так, что фюрер, пытаясь совладать с ней, порвал несколько листков из донесения РСХА о конференции Сталина, Черчилля, Рузвельта. Слова, обращенные к познанскому гарнизону, он то выкрикивал, то с трудом заканчивал фразу почти шепотом, словно знал, что его заклинания обращены уже не к живым, а к мертвецам.
«Сталинграда наоборот» в Познани не получилось.
Для окончательного подавления сопротивления гарнизона и артиллерийской поддержки штурмовых групп дивизий генералов Баканова и Хетагурова было решено ввести в цитадель танки и САУ. Им понадобился мост, и, саперы построили его, и танки с самоходками вползали в черную дыру пролома у южных ворот, а за ними, прикрытые огнем и броней, шли на выручку штурмовым батальонам Сарычева и Абрамова вторые эшелоны дивизий. Это было очень кстати, потому что роты и взводы в головных батальонах были настолько прорежены, что оставалось только удивляться, как они продолжают воевать и умудряются двигаться вперед и над землей, и под землей.
Трое суток прикованный цепью Розе провел у амбразуры. Все шло своим чередом, ему приносили заряженные магазины, гранаты, еду, и он исправно стрелял, швырял гранаты, точнее, просто просовывал их в узкий проем между стальными шторками, когда слышал в мертвой зоне своего пулемета русскую речь или выстрелы чужого оружия. Боеприпасов он не жалел. Рейх не обеднеет от лишней брошенной гранаты и хорошей очереди, и всего этого в крепости хватит на годы — не зря тут размещались арсеналы Вартенланда.
Сектор обстрела был не очень широкий, и виднелась только часть вала и проход между двух дотов, контролирующих тыл главной башни. Ее упорно штурмовали русские, и, когда время от времени среди руин и воронок показывался кто-то из них, Розе стрелял. МГ-42 — точная машина и при хорошей тренировке бьет без промаха. Штрафник чувствовал себя, как в тире. За все время его ни разу не обстреляли.
Сегодня утром на его пост приходил сам майор Холфельд. Майор командовал южным сектором обороны и по поручению Коннеля проводил награждение отличившихся солдат и офицеров гарнизона. Сегодня ночью из Берлина вместе с листовками фюрера самолеты сбросили несколько мешков с крестами, а кроме того, извещалось, что все солдаты штрафных и дисциплинарных рот, принимавшие участие в обороне крепости, становятся полноправными солдатами и тоже могут награждаться всеми орденами рейха, включая и «Риттеркрейц» — Рыцарский крест — высший военный орден рейха.
Однако, когда адъютант майора пристегивал обратно обер-лейтенантские погоны Розе, сам майор Холфельд сказал, что бригаденфюрер отменил только наказание, вынесенное военно-полевым судом, но собственную шутку оставляет в силе — обер-лейтенант должен оставаться прикованным на своем месте у пулемета, и сам комендант следит за его судьбой.
Это была издевка, но она почему-то развеселила всех, кто был в каземате, и они посмеялись в последний раз, потому что все они стояли, а обер-лейтенант оставался прикованным и лежал. Крупный снаряд русской гаубицы влетел в одну из амбразур и разорвался прямо внутри.
Когда Розе очнулся, то увидел с противоположной от амбразуры стороны провал. Стены не было, и теперь каземат стал чем-то вроде пещеры, и стало холодно. Заглянув в амбразуру, Розе увидел, что русские все еще штурмуют башню и кое-кто из них находится в его секторе обстрела. Пулемет был исправен, магазины на месте, и Розе снова начал стрелять.
И снова в поле зрения не осталось никого живого. Розе принялся думать, что он действительно неуязвим и что провидение хранит его во всех жизненных передрягах, поэтому он обязательно останется жив. А жить ему очень хотелось.
Потом он начал различать голоса. В голове после взрыва гудело, но, вслушавшись, он понял, что говорят по-русски.
— …И ты понимаешь, старшина, — объяснял Фомину младший лейтенант, командир штурмовой группы, — мы его только сегодня засекли. Думали, что после взрыва ничего не будет, а он, паразит, опять ожил и лупит с тыла. Невмоготу. Под шумок столько народу положил. Надо что-то придумать, а то он таких бед наделает…
— Мы тут никого не слыхали. Тихо. Я тут минут двадцать, как снизу выбрался. Отзывают нас. На переформирование, наверное. Так что давай, лейтенант, покурим твоего табачку.
— Нате, закуривайте. Для вас не жалко, а нам курить некогда, пока эту суку не нашли. Затаился тут где-нибудь.
Розе даже ощутил нечто вроде табачного дыма — русский, должно быть, засмолил самокрутку.
— Сбежал, надо думать. Они теперь почти все одумались. Перед танками-то и флаги начали выкидывать и копыта кверху. А нам не сдавались. За табачок спасибо, лейтенант. Мы отблагодарим. Все равно нам с этой крыши вниз спускаться, вот по пути и проверим это помещеньице на вшивость.
— Молодец, старшина. Дельно. Насчет вшивости как фельдшер говоришь, вернешься в батальон — погоны смени, а то в горячке чьи-то медицинские нацепил.