Чтение онлайн

Все это время полк Клепикова, соединившись с беляевским батальоном, стал расширять плацдарм внутри Виняри, и только тогда немцы поняли, что может натворить этот нахальный отряд, — Клепикову оставалось совсем немного, чтобы полностью отрезать три форта от цитадели и остальных укреплений крепости и, по сути, блокировать их, выключить из системы общей обороны.

Тогда-то и начались контратаки. Немцы, используя подвижные резервы внутри крепости, навалились сразу с трех сторон и особенно активно действовали со стороны цитадели — они накопились в подвалах трех длинных домов и потом начали медленно и верно выдавливать к перекрестку под огонь двух фортов оставшихся в тылу полка — пятнадцатого и шестнадцатого. Клепиков понимал, что если немцам удастся вытолкнуть его в огневой мешок, то все, что сделал беляевский батальон, и сам он, вместе с полком, полетит к чертовой матери.

Командир двести сорок шестого выложил свой последний козырь, который берег до последнего. Это были три самоходки СУ-76, которые он протащил сегодня за дымзавесой и в бой пока не вводил. Немцы давили упорством и числом, но насчет уличного боя по настоящим меркам были слабоваты: чего-чего, а сталинградского опыта у них не было, и что такое «наступление сверху вниз», они пока не знали. Клепиков решил, что пора их «просветить», и сразу «уступил» три дома вдоль бульвара. Атакующие потеряли осторожность и полезли через бульвар сразу в трех местах. Клепиков только этого и ждал.

На бульвар, прижимаясь к домам, выехали самоходки. На головной был сам Клепиков вместе с «адъютантом Колькой». Подполковник повел в контратаку сам, потому что дело было тонкое, и его надо было исполнять ювелирно.

Одновременно в «оставленных» домах с чердаков и верхних этажей «сверху вниз» пошли, как черти из шкатулки, штурмовые труппы, сидевшие там до поры до времени на положении «ни гугу». Гарнизону крепости клепиковская контратака обошлась в один егерский батальон, минометную батарею и, самое главное, потерей надежды выбить этот клин, находящийся уже в угрожающей близости от цитадели.

Попытки выбить клепиковский полк еще были в этот день, но в подвалах и на всех этажах Виняри дрались не люди, а демоны, они умудрялись воевать даже в кромешной тьме, где самый зрячий кот вывихнул бы себе глаза, и пускали в ход ножи, гранаты, пистолеты, распознавая чужих не то чутьем, не то на ощупь.

Единственное, что могло бы порадовать немцев, узнай они об этом, было бы известие о гибели подполковника Клепикова. Его так и убило на головной самоходке, в самом конце «сталинградской» контратаки. Фаустпатрон припечатал командира полка к броне, поджег самоходку, и оглушенный Колька стащил дымящееся тело Клепикова на землю и начал забрасывать снегом.

Так закончился день седьмого февраля тысяча девятьсот сорок пятого года в восемьдесят второй гвардейской дивизии.

— Что здесь было до прихода русских, Грегор? — Обер-лейтенант Розе умел пить, не пьянея, чего никак нельзя было сказать о его собеседнике.

Эсэсман Грегор почти всю войну прослужил в Познани, в школе офицеров СС, и город знал отлично и за время совместного сидения рассказал Розе несколько местных анекдотов и историй. Алкоголь повлиял на его способность соображать, и он ответил не сразу.

— Тюрьма нашего ведомства.

Потом, очевидно, такой краткий ответ его не устроил, и он счел своим долгом пояснить.

— Мы практичная нация. Не держать же было гарнизон, когда фронт за сотни километров отсюда. Если бы ваши генералы не предали Германию, он был бы и сейчас там.

— Понятно, — ответил Розе, пропуская щекотливую тему о государственной измене, на которую не следовало болтать не то что с пьяным, но и с мертвым членом СА и СС. — А то мне невдомек было, за каким дьяволом здесь столько наручников и постоянный запах хлора. Не форт, а помесь подводной лодки и галеры.

Трехэтажный внутри форт и в самом деле был разделен на отсеки, разделенные бронедверями, люками-лифтами, и сравнение с подводной лодкой было удачным.

— Хлор — это дезинфекция, — важно сказал Грегор. — Мы их всех кругом обривали и даже купали в хлорной воде. Всех подряд. Поляков, коммунистов, изменников перед отправкой в Берлин. Можешь себе представить, Готфрид, как сюда заводили важных особ из армии, люфтваффе, резерва, а отсюда они выпархивали, как птенчики от одной наседки, все на одну колодку — ни одного насекомого снаружи, ни одной крамольной мысли внутри. По-моему, стоило бы пропускать кандидатов на высшие чины в армии через нашу обработку, тогда бы не было столько измены.

— Не мели ерунды, Грегор. Водить к вам на обработку перед назначением на должность — это все равно что кастрировать перед свадьбой жениха.

Шутка Розе имела успех, и офицеры подняли примирительный тост. Все равно делать было нечего, и дежурство в самом нижнем каземате форта протекало без происшествий. В их обязанности входила охрана подземного хода в цитадель. Офицерская смена назначалась на сутки и считалась отдыхом от боевого дежурства на верхнем этаже, где были орудийные и пулеметные амбразуры с броневыми шторками и щитами, но и они не спасали от пуль и осколков. Гарнизон форта был смешанным, и в него вошла полурота охраны бывшей тюрьмы, приписанные артиллерийские запасники фольксштурма с кадровыми артиллерийскими унтер-офицерами и рота старшего возраста из гитлерюгенда Виняри и Голенцина. Всего около четырехсот человек.

Сутки дежурства считались отдыхом. Собственно, офицеров было трое, но третий, заступивший вместе с эсэсовцем Грегором и обер-лейтенантом Розе, ушел в цитадель. Формально это не разрешалось, но в инструкции нашлась лазейка — «проверка коммуникаций внешним осмотром», а все коммуникации были проложены по стенке тоннеля, ведущего в центр. Пить не воспрещалось, поэтому каждый офицер мог украсить дежурство как хотел: пили, спали до одури.

— Готфрид, знаешь, чего мне сейчас хочется?

— Нет, Грегор. С бутылкой и пулеметом ты загадочен, как сфинкс.

— Я хочу быть на месте того болвана, который только что сидел за этим столом, и тискать точно такую же девицу из вспомогательной команды, как и он. Читать, как ты, книжки про евреев я не могу. При упоминании одной только фамилии из твоей книжки — я ее посмотрел — мне хочется сдать ее вместе с тобой в гестапо. Удивительно, что на ней стоит штамп разрешения для народных библиотек рейха.

— Ты никогда не читал про Робинзона? — спросил обер-лейтенант, который и сам порядком удивился, но не подал виду, когда нашел среди макулатуры тюремных инструкций несколько книжек, и в их числе книжку Дефо. Она была запрещена в рейхе, но Вартенланд стал немецким в тридцать девятом году, и кое-какие книги по недосмотру местной цензуры получили разрешающий штамп гауляйтера. Интуиция пьяного эсэсовца оказалась на высоте, и он с назиданием ответил:

— Про еврея меня не заставят читать ничего, кроме протокола его допроса. — Грегора качнуло на стуле. — И вообще, я прошу тебя, Готфрид, меня подменить, мы же пили за дружбу СС и парашютистов, смертельную для врагов. Ты должен уступить мне. Я бы обязательно подменил тебя, если бы ты попросил об этом именем нашей боевой дружбы.

Отпустить эсэсовца, подменив его на дежурстве, ничего не стоило, но, с другой стороны, время собственного сидения за столом рядом с телефоном, пулеметом и наедине с бутылкой почти удваивалось, и Розе не собирался поддаваться на уговоры, чтоб в итоге не оказаться надутым. «Вот не повезло с этим пьяным балбесом. Если привяжется, то придется дать себя уговорить», — прикинул про себя обер-лейтенант, но быть бычком на веревочке не хотелось. Но потом забавная мысль пришла относительно везения. «А почему, собственно, не повезло? Элементы невезения с тех пор, как проехал на машине фельдмаршала, были, но можно ли назвать все, что случилось со мной, фатальным невезением? Я жив, гарнизону форта за первые бои уже выданы награды, майор Шрез говорил, что бригаденфюрер спрашивал обо мне, и майор дал мне хорошую аттестацию, и в следующий раз в списки награжденных мне путь свободен, и потом, я — фальширмягер, боевой офицер, а не тюремщик вроде Грегора, и в боевой обстановке повышения не заставят себя ждать. А что касается везения, то его можно проверить немедленно, сейчас».