Чтение онлайн

Создалась парадоксальная на первый взгляд ситуация — находящаяся в окружении Познань, в свою очередь, блокировала войска фронта, почти перехватив его коммуникации в то самое время, когда в Померании собрался кулак из двадцати шести дивизий под командованием Гиммлера.

Наступление на Берлин пришлось прекратить, и в помощь 1-му Белорусскому, уже частично развернувшему правый фланг на север, Ставка переориентировала фронт Рокоссовского.

Сталинградская армия, в которую входил штурмовавший Познань корпус, сдерживала контратаки на плацдарме у Кюстрина. От Зееловских высот до Берлина ей оставалось шестьдесят километров.

В Познани, перед штурмом цитадели, корпус провел перегруппировку, и дивизия генерала Хетагурова, вернее, ее штурмовые отряды под командованием Беляева и Сарычева были назначены в первый эшелон атаки, которая должна была начаться утром девятнадцатого февраля.

Второй батальон майора Беляева сосредоточивался у края кладбища, примыкавшего к валу, за которым начинался ров цитадели.

Почти все в батальоне знали, что скоро комбат уходит на повышение, и были за него рады. За четыре дня передышки, когда дивизию вывели из боев, удалось переделать столько мирных дел: все побрились-помылись, привели, как могли, в порядок обмундирование. В роты пришло пополнение. Не до полного комплекта пополнили, но опять воевать можно было. Начфин сообщил, что с января выплата денежного содержания по приказу Верховного будет проводиться в денежных знаках страны пребывания. С Румынией, Болгарией, Югославией, Австрией и прочими было все ясно, а вот насчет Германии пошли разные солдатские разговоры.

Дошло до смешного. На комсомольском собрании в беляевском батальоне буйные головы вынесли резолюцию о том, что в Германии никаких денег получать не будут, «чтобы бумажками Гитлера не пачкать руки». И такого понаписывали, что в политотделе дивизии, прочитав, схватились за голову.

Морозы к середине февраля сменились слякотью, и, когда батальон после перегруппировки занимал исходные позиции для штурма цитадели с юга, то развезло так, что снаряды поднимали целые столбы грязи, а глинистый откос вала стал совсем непроходимым — ноги за два-три шага становились неподъемными; на них налипали пудовые комья. Пехоте это еще куда ни шло, а минометчикам и артиллеристам — расчетам легких штурмовых пушек было совсем невмоготу. Плиты минометов после нескольких выстрелов вгоняло в глинистую жижу, и приходилось выковыривать их в два-три ломика, а как по откосу протащить пушки — вообще не знал никто. Зарываться в землю стало невозможно — любой окоп, укрытие затягивало землей, но война выходных не знает, и народ приспособился. Выход был найден самый неожиданный — батальон занял кладбищенские склепы, благо кладбище было большим. Склепы были сделаны добротно, многие из камня-дикаря, и по прочности стенки у них были не хуже, чем у бетонного дота, поэтому, несмотря на близость к амбразурам цитадели, потерь пока было немного.

Ночью грязь подмерзала, и удавалось проползать до самого рва под стенами цитадели. Дальше ходу не было. Ров был двенадцатиметровой ширины и глубиной около десяти метров, а за ним высился вал, и получался почти двадцатиметровый перепад высот, который надо было преодолеть.

О том, чтобы навести переправу, и думать не приходилось — огонь из цитадели велся в упор с пятикратным перекрытием каждого сантиметра поверхности вала и рва. Попробовали на всякий случай штурмовые лестницы, проведя в разных местах разведку боем, — и убедились, что лестницы перебиваются еще на подходе к рву.

Оставалась надежда на корпусных артиллеристов, которые установили гаубицы на прямую наводку и пытались снарядами пробить пролом в стене у южных ворот цитадели. Сначала дело у них пошло было, но в пробитую брешь все равно никто не мог войти, потому что для этого надо было как-то перебираться через вал и ров.

Нужен был мост.

Ночью саперы, приданные батальону, попытались перекинуть через ров штурмовой мостик, сделанный с учетом первоначальной промашки, не из бревен, а прямо из рельсов со шпалами. Шпальную решетку удалось надвинуть, но воспользоваться ею так и не пришлось — из цитадели открыли такой бешеный огонь, что нужно было срочно отводить людей. Мостик же был почти совсем разбит: от него остался только один рельс, изогнувшийся под собственной тяжестью. При попадании осколков в него стоял звон, а разрывы снарядов заставляли его пружинисто подпрыгивать, но тем не менее он в ров так и не упал. Из цитадели еще немного постреляли по нему и, разобравшись, что никакой опасности он для осажденных не таит, перестали. Пройти по нему мог только циркач, а если бы кто-то начал по нему переползать, то за то время, что на это потребовалось, человека можно было убить не один, а целых десять раз. Для собственного спокойствия из цитадели подсвечивали ракетами этот оставшийся рельс весь остаток ночи.

Вряд ли гарнизон вел бы себя так спокойно, если б знал, что майор Беляев «имеет виды» на эту рельсину и отводит ей в своих планах форсирования рва важное, ключевое место. Даже тренировку устроил комбат. Отвел роту Абассова за железнодорожную насыпь у моста через Варту, чтобы и местность имитировать, и заодно оказаться вне поля зрения наблюдателей из цитадели. Из путей выдрали еще один рельс и положили его одним концом на насыпь, другим — на крышу дота предмостного укрепления, и получилась приблизительно такая же «переправа», что лежала через ров перед фронтом батальона после сегодняшней ночи.

Из всех, пытавшихся пройти, только Абассов дошел до середины, да и то налегке, с одним пистолетом в кобуре. Тщательно балансируя, останавливаясь, чтоб удержаться, он потратил на этот путь минуту двадцать семь секунд.

— Можно пройти! Мой отец, мой дед по бревну над Урухом проходили, а там высота — орлы внизу летают! До ночи тренироваться буду, честное слово, пройду. Веришь? Клянусь! — убеждал Беляева горячий кавказец.

— Тренируйся, но я думаю, что придется все-таки ползком. — Майор скомандовал роте: — Слушай мою команду! Справа по одному, ползком! Марш!

Бойцы с оружием лезли, неуклюже перебирая ногами в мокрых и грязных валенках. Фомин, когда дошла очередь и до него, почувствовал сам, как тяжело удержаться на этом холодном и ребристом куске металла, когда мешают и автомат, и запасные диски, и даже сухарь в кармане ватных штанов больно впивался в ногу, а руки леденеют от железного холода. Причем чем ближе к середине, тем больше раскачивалась хлипкая переправа. Приходилось замедлять движение или останавливаться и пережидать, когда колебания успокоятся.

— В среднем минута двадцать, — прикинул Беляев и подумал, что за этот промежуток времени немцы успеют выпустить не менее четырех ракет, и каждый из тех, кто попытается вот так перебраться, может быть убит четыре раза, а солдату и одного достаточно. «Вот если бы поручень натянуть», — подумал комбат и решил прикинуть результат.

Натянули трос, снова пропустили роту, и на проход одного бойца пришлось уже двадцать секунд. Три бойца в минуту. На это уже можно было ориентироваться, но пока основная задача — придумать, как этот самый леер-поручень натянуть через ров перед носом засевших в цитадели немцев. Беляев предложение Абассова рассматривал совершенно серьезно.

— Потренируйся еще, может, и вправду получится, а если нет, то надымим погуще, и придется кого-то ползком посылать. Так что дерзай, Абассов. К ночи тросом разживись у саперов, и веревок побольше чтоб было.

Комбат ушел, а рота продолжала занятия на «переправе» до самого вечера.

Еще до наступления темноты Беляев приказал артиллеристам обстрелять противоположный край рва, чтоб под стенами на валу были воронки — три-четыре, не больше, и аккуратно, чтоб не сбить рельсу. Артиллеристы сделали все, как требовалось, и к ночи начали выдвигать роту Абассова на исходные.

— Ну как, научился ходить, как дед с отцом? — поинтересовался Беляев у ротного.

— Шесть раз прошел. В последний раз за тридцать шесть секунд уложился.

— Первым не суйся. Запрещаю. Если надымим хорошо, то ползком кого-нибудь пошли. Не гусарь. Офицеров в батальоне выбило, — жестко сказал Беляев, не обращая внимания на готового возразить капитана Абассова. — Так что без самодеятельности, сын гор. Не забывай, что ты ротой командуешь, а не номера в цирке показываешь.

Сразу с темнотой вышли к рельсине и бросили в ров несколько дымовых шашек. В цитадели, почуяв неладное, открыли огонь, но не все, а только те, кто был ближе к задымленному. Наши артиллеристы попытались заткнуть выявленные пулеметы, но им тоже мешал дым, а немцы в ответ начали и контрбатарейную стрельбу, да еще не пожалели мин для того места, где лежала рота Абассова.