Праздный дневник
Шрифт:
* * *
Не трагична жизнь, статична —Гонка, полымя, вино.Жить бессмысленно привычноИ недавно, и давно.Звезды падают на крышу,О березу трется ель.Никого давно не слышуСквозь сумятицу и хмель.Тень фламандца над диваном.Краснопевцев у окна,Кость, даренная шаманом,И безделица одна —Черный крест времен Нерона,В римской саже и дыму,Что нашел во время оноРаб в разрушенном дому,В деревянном водостоке.Вечер был щемящ и тих.Нам с тобой бы эти сроки…Впрочем, хватит и своих.И пока в стекле не сухо,Влагу пей и Бога славь.Еле слышно слышит ухоВздох раба, слышней чем явь. Из книги «Сон серебряного века»
* * *
Не беда, что не сразу доходит наш голос до века,Не беда, что уходим мы раньше, чем голос доходит,Ведь не сразу священными стали Афины, и Дельфы, и Мекка,Да и тех уже слава, как солнце, зашла или ныне заходит.И Пиндара строфа, и слова Иоанна, как лава, остыли,Усмехнется душа на наивный призыв толмача – «не убий!».Сколько раз наше тело, и душу, и память убили,А бессильных убить выручал своим оком услужливый Вий.Наши дети растерянно тычутся в землю своими губами,Но и эти сосцы истощили запасы надежды, желаний и сил,Не спасает уже ни пробитое небо, нависшее низко над нами,Ни истории миф, ни раскрытое чрево распаханных веком могил.Все морали забыты, истрачены, съедены и перешиты.И религией скоро объявят и горький Отечества дым.Наша жизнь и планета невидимо сходят с привычной орбиты.Так до наших ли детских забот – быть услышанным веком своим. * * *
Ты видишь —Иду по земле.Суковатая палкаМне помогает в пути.Смилуйся, Боже,Она устала,Поставь ее деревом у дороги —А мне все равно идти дальше.Ты слышишь,Как сердце,Уставшее биться,Просит покоя.Смилуйся, Боже,Останови сердце —А мне все равно идти дальше.Земля —Она тоже устала вертеться.Смилуйся, Боже,Останови землю…А мне все равно идти дальше. * * *
Алле Латынинойв час рождения дочериЮлии ЛатынинойДа простится мне боль твоя,Что глаза мои видят свет,Что руки держат перо,Что думать могу о тебе —Да простится мне это все…4
– Разве это искусство, – спросил я однажды у дятла, —Деревья расписывать клювом упругим?– При чем тут искусство? – ответил мне дятел, —Я просто тружусь, семье добывая немного еды…– И себе, – я громко ему подсказал.Но мой собеседник, ответом своим увлеченный, меня не услышал.– …Как эти деревья, растрескав иссохшую землю, —Витийствовал дятел, —Гонят к вершинам ветвей и родившимся листьямСоки земли.А то, что рисунок моих разрушенийЗаставил тебя заподозрить, что я занимаюсь искусством, —Меня это, друг мой, наводит на мысль,Что сам ты бесценное время теряешьНа это пустое занятье.– О господи, что ты! – воскликнул я тут жеИ дятла убил,Подтвердив, что искренне был удивлен,Когда обвинили меня в занятье искусством.Теперь этот дятел, набитый трухой,Стоит, постигая всю пагубность спора во время работы. * * *
К. И. ЧуковскомуВсе как положено по штату —Белы дома и высоки.Заставы прежнего Арбата —На дне асфальтовой реки.Колеса режут и утюжатВитые лестницы, следыИ дом старинный, неуклюжий,Меня хранивший от беды.Все хорошо, все так же минет,Снесут и эти этажиИ сохранившийся донынеОбломок пушкинской души… * * *
Она кругами ходит, слава,Она смыкается с бедой,Она проклятие и правоБыть до конца самим собой.Она не спросит, где истоки, —Запишет сразу в мудрецыИ раньше зрелости – в пророки,И раньше смерти – в мертвецы.* * *
Н. ИльинойИ так в веках – мне плыть, и плакать,И возвращаться к берегам,Где гам лесной, и гать, и слякоть,И крики уток по утрам.Где парк и дом, снесенный веком,И симметричен пней расклад,Как было раньше в царстве неком,Здесь был разрушен некий град.Лишь уцелели эти елиИ этот пруд среди дерев,Да небеса, да звук свирели,Да детства жалостный напев. * * *
П. К. СумароковуКазалось, все было некстати:Знакомство, зима, Кострома.Тускнели на полках тома,Начавшие жизнь на Арбате.Печален апостольский ликИ плесень на бронзе двуглавой.Как будто владевший державой,Встречал меня нищий старик.Встречали пустые глазницы,Встречали сутулые плечи,Но речи – нездешние речи!Но руки – как крылья у птицы!Он был одинок, не у дел.Он был за пределами боли,Оставленный всеми. И долиИной на земле не хотел.Иначе он мерил обидыИ мерой иною – потери.И заперты наглухо двери,Открытые настежь для виду.И лампа в шестнадцать свечейМою освещала удачу…И разве я что-нибудь значуБез этих негромких речей?.. Письмо в Крым
* * *
Последний час потерянного дня,Меж сном и встречей н'aдолго застрявший,Мой долг, мой выкормыш вчерашний,Спаси от жалости меня.Мытье посуды. Ветер за окном,Не сон, не явь – усердные потуги…Слова, заоблачные други,Помыслим вместе об одном.Поверим – в неизбежность буден,В кровосмешение стихаИ в то, что речь всегда тихаУ тех, кто миру неподсуден. * * *
Не плыл тот вечер медленно к реке,Не гнал пастух пестреющее стадо.Но было сердце и закату радо,И куполам, темневшим вдалеке.Застывший пруд асфальтом окружен,И лип листы шершавы, как ладони.А мальчик, заблудившийся в Сульмоне,В московский пруд до одури влюблен.Еще когда у Понта коротатьНедолгий век, и мерзнуть, и молиться.А на Арбате чопорные лицаЕму дано прощально понимать.Играй, труба, за флейтой торопись,«Тенелла, о тенелла» – ту же фразу,Какую не сфальшивили ни разуМоя судьба, любовь моя и жизнь. * * *
Благослови вас свет создавшийИ ты, на грани света, век.Забытый Бог и зверь, уставший,Как все познавший человек.Благослови вас увяданье,Покоя стертые черты,И мера общая страданья,И мера общей доброты.Благослови в года пустые,Во все иные времена,И те великие простыеБезумий наших имена.Я вас прошу, да будьте святы,Пусть отзовется словом – медь,Все, что крылато, – то распято,Так шло до нас, так будет впредь. Поделиться с друзьями: