Праздный дневник
Шрифт:
* * *
Отпраздновав последнюю победу,Не дотащась до первых рубежей,Сажусь в вагон и в город мертвый еду —А может быть, мне кажется, что еду, —С женою общей местных сторожей.И в болтовне, раскосой и румяной,В пусканье слов на ветер из окнаЯ вижу вдруг, что в бабе этой пьяной —Не от вина, от слов случайных пьяной —Моя душа, представь себе, пьяна.И что с того? За ней – десяток ружей,Все в два ствола, и палец на курке,И город твой – за вьюгой и за стужей,Тот город твой – в душе твоей недужей,И вся она в твоей лежит руке.Что говорить, что выхода не видишь,Священен град, надежны сторожа,Так, может быть, не доезжая, – выйдешь,Ты с ней в руке на полустанок выйдешь,От холода возникшего дрожа.А как же ты и с долгом, и с раскладом,Великодушьем сумрачным твоим?Но то – потом, сначала ты за складом,На банках с розоватым маринадомВот этой потаскухою любим.Сначала – ночь и сонный полустанок.Сначала – свет, бегущий из ночей.Сначала – жесть заржавленная банок,Сначала – та судьба – судьбы твоей подранокИ свет звезды по роже из очей.Еще не поздно – есть на свете кассы,И поезда уходят каждый часТуда, где ты, избранник божьей массы,Король и маг продажной этой трассы,Один из тех, а не один из нас.Но мертвый город тоже не из малых,И у него законные права,И ты везешь счастливых и усталых,Любивших на перронах и вокзалах,Засунув их, как пальцы, в рукава. * * *
Собираться пора уже скороСквозь таможенный строй за кордон,Где такое раздолье простораДля души, и полета, и взора,Где нас ждет не дождется Харон.Нас таможня обшарит надежно,От души до карманов и плеч.Ей, таможне, обшарить несложно,Пропустить ничего невозможно,Что от тленья дано уберечь.Не присвоят надежды и встречи,Память белых и черных ночей,Все твои домотканые речи,Что подстать и шуту, и предтече,И еще полдесятка речей,Заклинанья, желанья, примеры,Серебро из курганов седыхИ начало неведомой веры,Где и волки, и жертвы их серы,А законы верны для двоих.Лишь одно эти точные руки,Эти пальцы умелых кровейНе пропустят ни в жесте, ни в звуке,Ни в любви, ни в ремесленной мукеНе пропустят они, хоть убей, —Это – малую толику света,Это – малую каплю тепла,Чем с зимы и до самого летаЕле-еле, и все же согрета,Просто женщина, просто жила. * * *
Так бережно, как вы меня любили,Так ласково, как вы смотрели вслед,Смотрю на вас и спрашиваю – былиТе наши дни? Мне отвечают – нет.Был просто час, когда душа светилаВсем, кто глаза навстречу подымал.Я говорю: – Ведь ты меня любила?– Нет, не тебя, а ты не понимал.Был просто час, была одна минута…Так к солнцу степь выходит по весне.Так все равно принадлежать кому-то…– Раз все равно – принадлежите мне.– Ты не поймешь, кому была удачаИ с кем ты был, возникший из тепла,Из нежности и утреннего плача…– Я был с тобой.– А я – одна была. * * *
Н. ЭйдельмануОн уходил, уверен в правоте, —Все по закону чести и отваги,А то, что Александр марал бумаги,Отражено на мраморной плите.Он уходил, удачей осенен.И позади счастливая развязка,Веселой лени выгодная встряска.Героем дня. Беспечен и влюблен.Он уходил, Россию сокруша,Удачливей в тот час Наполеона,И женщины вослед ему влюбленноВзирали, от восторга не дыша.Ну хорошо – свет мстил поэту так,Французский мальчик свету был послушен —Но кто-нибудь ведь был неравнодушенК стиху, к судьбе или охоч до драк?..Он уходил свободно, свысокаВзирая на заснеженные дали.И в грудь ему ствола не упирали,Ничья к курку не вздрогнула рука. * * *
Шел, окруженный праздною толпой,Был вид его и сумрачен, и беден.И было далеко до славы и обеден,А близко было до любви слепой.Но, как они, он жалок был и слеп,Но, как они, – жесток и фанатичен.Своею смертью в смерти ограничен,Своей судьбой – в избранности судеб.Так незаметно к озеру пришли;Смеялись дети, плакали старухи,Везде следы погрома и разрухи,Но средь камней шиповники цвели.И он прошел сквозь тернии к воде,И кровь свою смешал с прозрачной влагойС такой спокойной доброю отвагой,С какой вчера держался на суде.Собаки, люди, жажду утоля,Расселись на развалинах по кругу.Он встал, спиною обращенный к югу,Чтоб солнце в спину и в лицо – земля.И так сказал в умолкнувший партер:«Я к вам пришел, ведомый беспокойством.Вы сыты, как и я, масштабом, и геройством,И вечною подачкой полумер.Лишь нищий духом, мыслью и мошнойПоймет меня и в равенстве успеет.Иной другой дышать и жить не смеет,Все началось с войны и кончится войной.Всех, кто не с нами, вырежем до днаИ выровняем судьбы перед Богом.Пусть каждый будет раб в значенье строгомТеперь, во все и присно времена».И повернулся к солнцу не спеша.Собаки, люди тронулись по следу.И, ты подумай, одержал победу,И нищей стала плоть, и нищею – душа.И только тот, с насмешливым бельмом,Смотрел на сброд с развалин храма,Как шел пророк, стреле подобен, прямо,Одним добром и верою ведом. * * *
День прожив, возвращаться к итогу —Все равно, что вернуться туда,Где молились горячему БогуНыне мертвые города.И бренчать милосердия сдачей —Все равно, что забыть о труде,И возиться с задрипанной дачей,Полусползшей к весенней воде.Все же пусто в кармане вчерашнем,Даже если он плотно набит,Что сказать позапрошлым домашнимМне на их укоризненный вид?Что наступит – еще непонятно,А наступит, приму ли вполне,День грядущий глядит виновато,Дню минувшему равен в вине. * * *
Когда уходит день – из глаз, вовне, наружу,Когда выходит ночь на небо, не спеша,Причастность ли судьбе минутной обнаружу,Когда не говорит, а молится душа.Когда повремени – и вслед забудешь слово,И только позови – надвинется покой,Не тот, что знак любви, а тот – первооснова,Текущий под землей невидимой рекой.И в нем купай коня и женщину открыто,И с виду утони, уверив близких в том,А сам потом ступай по краешку зенитаДорогою любой, ведущей в отчий дом.И будет день и час, и красный конь прискачетИ грянет о порог железным каблуком,И пусть с его спины дитя зовет, и плачет,И в шею бьет коня бессильным кулаком.Они теперь твои, они твоя забота,Легко их потерять и никогда – вернуть,Ты выйди навсегда, открой скорей ворота,Пока еще ничей лежит, дымяся, путь.Спеши взлететь в седло, дитя рукой окутай,Животное гони, но не сходи с ума,Да… Женщина еще… – Измерь ее минутой,Не жди, не вспоминай. Она дойдет сама. * * *
Как же биться было раноИ усердствовать в труде.Не читай, Иван, Корана,А иначе быть беде.Не лишай себя порока,Замышляя чин большой, —Жить учиться у ВостокаИ легко кривить душой.Виждь подобье и поддержкуВ псе, виляющем хвостом,Выдавай ферзя за пешкуИ игру – за жизнь потом.Был стакан. И нет – осколки.Свет пронзает, как стекло.Было время треуголки,Было время. Истекло.Истекло? Куда? В посуду.Истекло зачем? Затем.Время нынче самосудуИ осколки – тема тем.Не читай, Иван, Корана.Пса приблудного пои.Две версты до Тегерана,Где ровесники твои. * * *
Весь мир – причинаСтиха и прозы.Горит лучина,Трещат морозы.Замерзла речка,Замерзла птаха.Погасла свечка,Лучина, Таха.Ничто на светеНе минет тлена.Прошла Мария,Пройдет Елена.Что после света?Что после праха?– Опять Мария…Елена… Таха… * * *
В. СкуратовскомуОстывает свод небесный —Холода.Нынче речи неуместны,Господа.Те возвышенные речиХороши,Если бронза, если свечи…Две души.Если голос дан от Бога,Если честь.И в грядущее дорогаТоже есть.«Дили-дон» – бокалов пенье.Нынче май.Скоро пост, потом Успенье,Дальше – рай.«Дай, любимый, погадаю!»– Погадай.«Я сегодня умираю».– Умирай.Год семнадцатый за гробомПобредет.Наша гордая Ниоба —Этот год.«Дили-дон» – еще немножкоМне налей.Лица белые в окошкеФонарей.И октябрь в окно стучится,Прост и прям,Пожелтевшею страницейТелеграмм.«Дили-дон» – заупокойныйЗвон и бой.Если можно, то достойно,Милый мой.Если можно, то немногоПогоди.Обрывается дорогаВпереди.Остывает свод небесный.Холода.Дальше речи неуместны,Господа… * * *
Когда метель стемнеет за окномИ Божий свет исчезнет и растает,Приходит женщина, потомЕе партнер лениво прилетает.И мы втроем садимся за чаи,Не спим, молчим и курим папиросы,И вот уже ответы не моиИдут на ум не на мои вопросы.Они враги, они уже давноНе ищут то, что мне необходимо, —Понять, зачем постелено сукно,И всё в слова легко переводимо.Сидим и пьем – лениво, не спеша.Чужой ему, я для нее – забава,Зажата с двух сторон моя душа —Ошую он, она, как должно, справа.Но иногда она коснется головы,Губами тронет у меня запястье,И я пойму, что на краю МосквыВозможно незатейливое счастье.И целый век продлится этот миг,И хмыкнет он, и оторвет за косы,И скажет: – Цыц, бездарный ученик,Ответь сначала на мои вопросы.И потечет беседа не спеша —Лицом об стол рука меня замесит.– Вы совратите, баба, малыша, —И ей шлепок рука его отвесит.Урок второй начнется, только чутьЯ вытру кровь и глаз набрякший глянет:Руки моей коснется тихо грудь,И в ней тугая плоть засохнет и завянет.И черный глаз, раскатисто смеясь,И белый клык мою проколет кожу:«Ну не сердись, не плачь, мой бедный князь,На зеркальце», – и им ударит в рожу.«Ты посмотри внимательно сюда —Здесь бородавка, значит, ты – бесенок,Здесь вместо глаза тусклая слюда,Красавец мой, ты толст, как поросенок».Я закричу, я встану тяжело,Я зрелый муж, старуха – только дева,И мне плевать на ваше ремесло,И той, что справа, и того, что слева.– На, дуралей, – партнер ее швырнетМешок костей на простыни из ситца,И я сдаюсь, и здесь невпроворот,Где каждому подняться – мне разбиться.Потом грехи, чем совесть тяжела,Они, глумясь, подробно перескажут,Всех соберут, с кем жизнь меня свела,И каждый грех собравшимся покажут.И с кем и как подробно повторю —Мгновенья счастья, подлости минуты,При всех о них опять проговорюСлова хулы, что говорил кому-то.Увидев гнев и слезы – не умру,Но чтоб не видеть мне людей и мира,С глазами кожу медленно сдеру,Как скатерть со стола во время пира.Сквозь боль и стыд услышу только смех,Да крыльев шум, да шорохи, да вздохи…И суд людской – не первородный грех —Начнет отсчет неведомой эпохи. Поделиться с друзьями: