Чтение онлайн

Эта последняя деталь не была комплиментом: это был рычаг давления, вежливое напоминание о долге.

Кариан едва заметно склонил голову:

— Принято к сведению.

Затем его внимание — прямое и нефильтрованное — переключилось на Макрата.

— Значит, это он, — произнес Кариан.

Слова были простыми, но тон — отнюдь нет.

— Тот, кто потерял свои якоря.

Легкое раздражение промелькнуло в Макрате: этот ярлык был административным, и он был точным, и он ненавидел то, что оба этих факта могут быть правдой одновременно.

Он ничего не сказал и не поклонился, позволив своему молчанию стать единственной уступкой дипломатии.

Кариан долго смотрел на него, словно оценивая нечто большее, чем просто мышцы и броню.

И Макрат отвечал ему тем же.

Хищник оценивал хищника — да, но они не были равны; и не потому, что Макрату не хватало силы, а потому, что опасность Кариана была скрыта за слоями контроля, и потому, что Марак не сражался со своей собственной природой так же явно.

Пальцы Макрата один раз согнулись, и броня на костяшках сжалась в ответ, но он снова заставил ее замереть.

Когда Кариан заговорил снова, его голос ничуть не изменился:

— Итак, ты хочешь получить человека.

Взгляд Макрата обострился. Он едва не рассмеялся, подавив звук под маской.

— Сомневаюсь, что они способны повести на меня Охоту, — сказал он.

Это было не высокомерие, а констатация факта: люди были мягкими, созданными для хрупкой среды; их кости были мелкими, а кожа легко рвалась. На торговой станции он видел, как они передвигались по коридорам, словно животные-жертвы, не осознающие, насколько громкими были их тела. Они были красивы какой-то бессмысленной красотой — волосы всех оттенков от светлого до почти черного, кожа от молочно-белой до темно-земляной, глаза, поблескивающие влагой и светом; но они выглядели слишком хрупкими, чтобы пережить первое же столкновение с джунглями Итры.

Привлекательные? Да. Способные на Охоту? Уж точно нет.

Кариан склонил голову — едва заметное движение, выражающее нечто похожее на веселье:

— Я знаю о ваших брачных обычаях. И я знаю людей.

Хвост Макрата дернулся, несмотря на весь его контроль.

— Я знаю, на что они способны, — продолжил Кариан. — И та, что сможет выйти на Охоту, будет найдена.

Что-то шевельнулось в груди Макрата — нежеланное и неоспоримое; это была не нежность и не надежда.

Предвкушение.

Это было сродни стоянию на краю битвы, в которой ему отказывали слишком долго.

Он ненавидел это чувство. И хотел еще.

Жорен оставался неподвижным, но Макрат чувствовал, как обострилось его внимание: Саэл оценивал все, включая реакцию тела Макрата.

Голос Кариана оставался спокойным:

— Если она будет найдена, она будет хотя бы отчасти согласна.

Возможно, эти слова были призваны успокоить — сделать сделку приемлемой для той части Макрата, которая все еще признавала закон.

Но вместо этого они лишь сильнее подогрели его предвкушение.

Согласна. Не покорна, не сдавшаяся на милость победителя, а достаточно согласна для того, чтобы вступить в ритуал.

Охота требовала сопротивления; она была не представлением, а суровым испытанием.

Так почему же сама эта мысль будоражила его больше, чем следовало?

Макрат заставил себя говорить осторожно:

— Если ты сможешь найти ту, которая способна на Охоту, я соглашусь.

Он не стал говорить о том, чего ему будет стоить это согласие, что оно сделает с теми последними остатками контроля, которые он еще удерживал, и не сказал, насколько близко к поверхности таилось в нем насилие.

В этом не было нужды: Жорен это знал, и Кариан, скорее всего, тоже.

Кариан выдержал его взгляд: за гладкой маской нечего было читать — ни рта, способного изогнуться в торжествующей ухмылке, ни глаз, которые могли бы смягчиться; и все же уверенность Марака заполняла зал, словно гравитация.

— Значит, ты получишь человека, — произнес Кариан.

Раздражение Макрата вспыхнуло вновь — горячее и мгновенное; эта уверенность была почти оскорбительной, словно приобретение человека было простой сделкой, а не дестабилизирующим актом с последствиями для целых рас и законов.

Кариан, ничуть не смутившись, продолжил:

— Я запущу процесс.

Последовала пауза — крошечная, но преднамеренная.

— В этом будут участвовать люди, — добавил Кариан. — Те, кто уже связан узами, и те, кто понимает обе системы.

Внимание Макрата обострилось еще сильнее: он не любил неизвестные переменные, а «участвующие люди» были переменной, которую он не мог просчитать.

В наступившей тишине раздался гладкий и формальный голос Жорена:

— Мы вернемся на Итру и будем ждать твоих указаний.

Кариан снова склонил голову, давая понять, что аудиенция окончена: не будет никаких переговоров, никаких препирательств и никаких апелляций.

Решение было принято еще до того, как Макрат вошел в этот зал; его просто привели сюда, чтобы он его услышал.

Их вывели тем же путем, каким они пришли.

Когда коридор изогнулся, а освещение изменилось, Макрат почувствовал, как нить внутри него натянулась в новом направлении — не к насилию как средству разрядки, а к чему-то иному: к неизвестному давлению, к голоду, обостренному обещанием ритуала, в котором ему было отказано.

Его хвост шевельнулся — сдержанно, но беспокойно.

Он представил себе человека под кронами джунглей Итры, бегущего с отчаянной сообразительностью; он представил запах страха и решимости, представил, как вздымается его собственная броня, как реагирует его тело, и как Охота увлекает его в движение так же, как когда-то это делал бой.

Это стабилизирует его, как они утверждали; это спасет город от того, кем он мог стать, и спасет его от самого себя. Или же это вырвет последние остатки контроля из его костей и оставит лишь хищника.

Макрат сглотнул, пытаясь избавиться от сухости в горле; броня на его груди сжалась, словно чувствуя его напряжение и желая подготовиться к удару.

Он не смотрел на Жорена, когда они снова поднимались на борт своего дипломатического корабля, и не стал ничего комментировать, не выражая ни одобрения, ни отказа: молчание было безопаснее, молчание было контролем.

Но внутри него тоска давила сильнее, чем по пути сюда, обострившись теперь от осознания неизбежного, от унижения и от понимания того, что его будущее было передано в руки чужого серого кардинала.