Чтение онлайн

В штате Алабама после появления в 2006 г. в Кодексе законов ст. 26-15-3.2, устанавливающей ответственность за поставление в химическую опасность ребенка (chemical endangerment of a child), было возбуждено по меньшей мере 60 уголовных дел по факту поставления в опасность еще не рожденных детей. Изначально инициаторы данной законодательной новеллы исходили из благого намерения оградить детей от вдыхания паров метамфетамина в том случае, если родители готовят наркотический препарат дома. В последнее десятилетие он обернулся предъявлением обвинений и реальными приговорами, вынесенными женщинам, которые в ходе беременности принимали различные наркотические и психотропные препараты, что служило причиной рождения мертвого ребенка или его смерти вскоре после родов.

Аманда Кимброу – одна из тех женщин, в отношении которых было возбуждено уголовное дело на основании данной статьи вопреки весьма спорным фактическим обстоятельствам. Во время беременности ее ребенку был поставлен диагноз, связанный с высоким риском синдрома Дауна, но она отказалась от предложения прервать беременность исходя из негативного отношения к абортам. В апреле 2008 г. на сроке 24–25 недель посредством оперативных родов ребенок появился на свет, но через 19 минут скончался. Шесть месяцев спустя женщине было предъявлено обвинение в поставлении в химическую опасность ее нерожденного ребенка на том основании, что во время беременности она принимала метамфетамин. Как выяснилось во время следствия, женщина действительно принимала наркотический препарат за несколько дней до родов, чем могла их спровоцировать. Аманда в рамках сделки с правосудием признала свою вину в обмен на десять лет лишения свободы и возможности раннего ходатайства о досрочном освобождении. Впоследствии она обжаловала решение в Апелляционный уголовный суд, который оставил приговор без изменения, и Верховный суд штата [197] .

В качестве одного из доводов для опротестования решения приводилось несоответствие в терминологии закона и предъявляемых в данном и подобных случаях обвинений, поскольку потерпевшим в данном преступлении назван «ребенок» (child), в то время как уголовный закон точен и в ситуациях, когда потерпевшим от преступления следует считать «нерожденного ребенка» (unborn child), говорит об этом прямо. Верховный суд штата Алабама не нашел нарушений норм материального права и пришел к выводу, что «нерожденного ребенка» можно считать личностью в правовом смысле, чьи права защищены законом. «На данный момент единственной областью, где отрицаются права нерожденного ребенка, остается искусственное прерывание беременности. И происходит это только потому, что есть соответствующее решение Верховного суда США Roe v. Wade. Более того, принимаемое решение полностью совпадает с Декларацией прав Конституции штата Алабама, согласно § 1 которой все люди равно свободны и независимы; наделены Создателем определенными неотъемлемыми правами, среди которых право на жизнь, свободу и стремление к счастью» [198] .

В особом мнении главный судья Мэлоун подчеркнул, что основной причиной его несогласия с мнением коллег является ситуация правовой неопределенности, которую порождает принимаемое решение. Столь расширительное толкование юридических терминов там, где законодатель не сказал об этом прямо, может привести фактически к тому, что подобные обвинения можно будет предъявить даже тем женщинам, которые не знают о своей беременности и, к примеру, выпивают за обедом бокал вина [199] .

Участники движений за права женщин видят в подобных законодательных актах новый поворот в кампании за криминализацию абортов, когда наиболее консервативные законодатели маскируют свое стремление запретить аборты под максимально широким кругом охраняемых тем или иным законодательным актом лиц, включая плод человека, иногда уже с момента его зачатия. «Если не является преступлением намеренное прерывание беременности женщиной, как можно привлекать ее к ответственности за ненамеренное прекращение беременности, наступившее в результате приема наркотиков или по какой-либо другой причине» [200] .

Таким образом, можно сделать вывод, что в настоящее время наметились две противоположные и в некоторой степени взаимоисключающие тенденции в области правового регулирования вопросов искусственного прерывания беременности в США. С одной стороны, правовое регулирование искусственного прерывания беременности в штатах США выступает свидетельством этической максимы приоритета защиты жизни на раннем этапе внутриутробного развития. С другой стороны, защита жизни внутриутробно без дополнительных условий и ограничений ставит под сомнение возможность реализации некоторых прав вынашивающей его женщины – права на частную жизнь, права на телесную неприкосновенность, права на охрану здоровья, наконец, права самостоятельно решать вопрос о материнстве. При таком подходе не всегда можно сказать о том, что конфликт интересов матери и ребенка решается в пользу матери, а придание одинакового статуса жизни человека и, по сути, «будущей» жизни с неизбежностью приводит к незащищенности женщины от уголовных обвинений в ситуации причинения самой себе вреда или самоаборта.

Другой фактической предпосылкой для признания деяния преступлением против жизни является установление момента ее окончания и наступления смерти.

В решении данного вопроса наметилось единство подходов, связанное во многом с достижениями медицинской науки. Еще относительно недавно основанием для констатации смерти и с медицинской, и с правовой точки зрения служили прекращение дыхания и сердцебиения. Традиционная медицина ничего не говорила о таком критерии, как смерть мозга. Эта ошибка стала особенно очевидной, когда в последние десятилетия техника оказалась способной сколь угодно долго поддерживать автономную работу и сердца, и легких.

Смерть головного мозга была признана эквивалентной биологической смерти, когда происходит необратимая утрата основных функций организма, в противовес смерти клинической, при которой возможна реанимация организма. Критерий смерти головного мозга был выбран в силу того, что, в отличие от органов сердечно-сосудистой системы и дыхания, мозг осуществляет интеграцию работы других органов и отвечает за человеческое сознание. Поэтому на него не распространяется та ошибка, когда смерть одного органа неверно отождествляется со смертью всего организма.

В Великобритании медицинский критерий смерти головного мозга был принят в 1976 г., впоследствии в ряде судебных решений он получил также и правовое признание. Так, рассматривая дело R v. Malcherek and Steel 1981 г., лорд Лейн подчеркнул: «сегодня у человека можно изъять сердце, и пока ему не будет пересажено новое, дыхание и кровообращение поддерживают машины. Смерть при этом не наступает. Поэтому, как нам кажется, следует согласиться с мнением медиков, которые считают единственно правильным тестом для констатации наступления смерти необратимую гибель клеток головного мозга» [201] .

Десять лет спустя, в другом решении, Airedale NHS Trust v. Bland, лорд Кис констатировал: «в глазах современного медицинского и правового сообщества человек считается живым до тех пор, пока его мозг продолжает функционировать» [202] .

В США специальный комитет медицинского факультета Гарвардского университета в 1968 г. подготовил доклад, посвященный новому определению смерти головного мозга и необратимому бессознательному состоянию. В качестве критериев смерти мозга были предложены следующие: 1) устойчивое и необратимое отсутствие сознания; 2) отсутствие дыхания; 3) отсутствие реакции на болевые раздражения и рефлексов. Было также отмечено, что при установлении смерти мозга, следовательно и биологической смерти, особое значение имеют ровная электроэнцефалограмма (полное электрическое молчание мозга) и отсутствие рефлексов ствола головного мозга [203] .

Впервые новое определение момента окончания жизни было законодательно закреплено в 1970 г. в УК штата Канзас (§ 77-202).

В настоящее время можно говорить о том, что практически все штаты признали концепцию смерти мозга как правовое определение момента окончания жизни. При этом 42 штата опираются на понятие, приведенное в Единообразном акте об определении смерти (Uniform Determination of Death Act), в котором сказано, что наступление смерти можно констатировать при необратимом прекращении функций дыхания и кровообращения или «необратимом прекращении функций всего мозга, включая его ствол» [204] .