Чтение онлайн

Понятно, что истинными возбудителями беспорядков являются зависть и честолюбие; защита интересов Господа – это всего лишь предлог. О религия! Как же слепо ее почитают, если не замечают даже, сколько несчастий из нее проистекает! Неужели никто никогда не заподозрил, что именно под ее плащом находит пристанище Раздор, готовящийся излить на землю свой яд? Ведь если Бог существует, то разве не все Ему равно, как человек славит Его? Ему должны быть угодны добродетели наши, а не процессии, что мы устраиваем в Его честь. Он желает видеть чистоту сердец наших, и вряд ли для Него важно, какую религию мы для почитания Его избираем. Но почему тогда сторонники одного культа враждебно относятся к почитателям другого и даже готовы истребить их как злейших врагов своих?

В стремительнейшем распространении реформистского вероучения Лютера и Кальвина не было ничего удивительного, ибо именно разлад, царивший в Папской курии в Риме, неуемность и честолюбие пап, равно как и их скупость, побудили двух знаменитых реформаторов показать изумленной Европе, сколько уловок и нечестных приемов используют ловкие служители той веры, которую все полагали дарованной нам самим Небом. Весь мир открыл глаза, и половина людей во Франции сбросили с себя римское иго, дабы возносить молитвы Высшему Существу не так, как учили их развращенные и неправедные служители культа, а так, как того хочет сама природа.

Когда мир был заключен, могущественные соперники, которых мы только что назвали, снедаемые желанием очернить и уничтожить друг друга, не замедлили призвать на помощь религию и коварно вооружить руку ненависти священным мечом веры. Принц Конде поддерживал партию реформистов в самом центре Франции; брат его, Антуан де Бурбон, собирал реформистов на юге; стареющий коннетабль не хотел вмешиваться в религиозную распрю, зато активным ее участником стал его племянник Шатийон [4] . Будучи в милости у Екатерины Медичи, и дядя и племянник усиленно расхваливали реформированную религию, так что многие стали опасаться, как бы королева не стала ей сочувствовать, пусть даже втайне. Гизы же изо всех сил поддерживали прежнюю веру; впрочем, разве брат герцога, кардинал Лотарингский, связанный теснейшими узами со Святым престолом, мог согласиться с ущемлением прав своей церкви?

Так обстояли дела в то время, кое беремся мы описывать; не осмеливаясь встретиться на поле боя один на один, предводители уничтожали сторонников друг друга и, стремясь утолить свою жажду мести, непременно находили жертвы, дабы послать их на эшафот.

Когда Генрих II был еще жив, его уговорили дать полномочия парламенту судить протестантов и приговаривать их к смерти на основании Экуанского эдикта, так как большинство их принадлежало к партии, враждебной двору. Кардинал Лотарингский, действуя по указке папы, делает все, чтобы с теми, кто угодил в лапы королевского правосудия, поскорее покончили. Но как только на эшафоте отсекают голову Дюбуру, начинается мятеж. Генрих II умирает, и государство оказывается в руках у нелюбимой всеми итальянки вкупе с чужаками, коих также ненавидят все; новый монарх недужен, к тому же ему всего шестнадцать лет. Враги Гизов полагают, что теперь победа их не за горами, но Ненависть, Честолюбие и Зависть, что скрываются в тени алтарей, зная, что там никакая опасность им не грозит, уже плетут нити своих интриг. И вскоре коннетабля и герцогиню де Валантинуа удаляют от двора, и всем начинают заправлять Гизы – герцог и кардинал; и вот уже фурии, потрясая своими змеями, ввергают в несчастия страну, только что пережившую жестокую войну, истощившую ее финансы и обезлюдевшую ее войско.

Сию плачевную картину мы сочли нужным набросать перед тем, как перейти к нашему повествованию. Прежде чем описывать виселицы в Амбуазе, следовало рассказать о причинах их сооружения… Необходимо было показать, чьи руки обагрены кровью несчастных и отчего истинные виновники событий остались в тени.

В Блуа царило спокойствие; неожиданно возле городских ворот убили курьера, доставлявшего секретные депеши о делах текущих; слухов об этом убийстве ходило множество, и внимание Гизов тотчас обратилось на сей городок. Вскоре еще одного курьера, возившего секретные послания инквизиторов кардиналу Лотарингскому, постигла та же участь; Испания, Нидерланды и некоторые германские дворы сообщили французскому двору, что у него под носом зреет заговор; герцог Савойский уведомил, что беглецы, скрывавшиеся в его владениях, часто собираются вместе, приобретают оружие, лошадей и громогласно заявляют, что вскоре во Франции воцарится их вера и они вернутся туда победителями.

Ла Реноди, один из самых храбрых и самых активных главарей протестантского движения, решил открыть людям глаза на новую веру: он объехал всю Европу, где всем рассказывал о неминуемом во Франции перевороте и производил всеобщую ажитацию. Вернувшись в Лион, он отчитался о своей поездке перед другими главарями движения; решили приступить к принятию завершающих мер для организации переворота; начало действий отнесли на весну. Следующее собрание должно было состояться в Нанте. Когда все, кому требовалось, добрались до Нанта, Ла Реноди, квартировавший в доме бретонского дворянина Ла Гарэ, выступил перед сторонниками реформы с речью. Затем реформисты решили во что бы то ни стало добиться у короля разрешения свободно отправлять свой культ, а в случае если их к королю не допустят, истребить всех, кто этому препятствует, начиная с Гизов. На этом же собрании решили, что по приказу начальника, имя коего хранилось в секрете, Ла Реноди возглавит войско численностью в пятьсот конных дворян и двенадцати тысяч пехотинцев, собранных со всей Франции; войско это предполагается использовать не для нападения, а для обороны. Командовать им станут тридцать капитанов, получивших приказ прибыть под стены Блуа 10 марта будущего, 1560 года. Затем сторонники реформы разъехались по провинциям.

Один из самых уважаемых предводителей партии протестантов, барон де Кастельно, чью историю мы намерены рассказать, должен был ехать в Гасконь; Мазер отправлялся в Беарн, Месми – в Перигор и Лимузен; Май-Брезе – в Пуату, Мирбо – в Сентонж, Коквиль – в Пикардию, Ферьер-Малиньи – в Шампань, Бри и Иль-де-Франс, Муван – в Прованс и Дофине, и Шатонеф – в Лангедок Мы называем имена глав сего предприятия, чтобы показать несказанные успехи движения реформистов, коих невежественные варвары считали достойными такой же мучительной казни, какой подвергают убийц и отцеубийц. Так велика была религиозная нетерпимость в те времена!

Реформисты отличались осмотрительностью, а потому о действиях их Гизы были осведомлены плохо; поэтому, несмотря на неблагоприятную обстановку, реформистам удалось собраться в Блуа; и планы их наверняка бы осуществились, если бы не предательство. Пьер Дезавенель, парижский адвокат, у которого проживал Ла Реноди, хотя и обратился в протестантскую веру, тем не менее рассказал о заговоре герцогу Гизу. Двор содрогнулся. Канцлер Оливье стал упрекать обоих братьев в том, что ежели бы те слушались его советов, то опасности удалось бы избежать. Екатерина испугалась и в тот же день покинула Блуа, где более не чувствовала себя в безопасности; она переехала в Амбуаз, некогда считавшийся неприступной крепостью; впрочем, и теперь она полагала, что там двор будет лучше защищен от нападения заговорщиков. По прибытии в Амбуаз состоялся совет, к которому вполне применимо высказывание Карла XII о польском короле Августе. Вместо того чтобы отдать приказ о захвате Карла, Август стал советоваться с двором и упустил возможность взять верх; тогда Карл XII сказал: «Сегодня он размышлял о том, что надо было делать вчера». В Амбуазе поступали точно так же. Объятый гневом, кардинал, будучи яростным папистом, предлагал уничтожать всех протестантов без разбору. Такова была позиция Рима. Герцог, более искушенный в политике, был уверен, что, последовав совету брата, они истребят множество народу, но ничего не добьются. Он предложил арестовать главарей заговорщиков и узнать у них, при необходимости подвергнув их пыткам, какими глухими и тайными тропами распространяется заговор: ведь гораздо важнее вызнать причины его и зачинщиков, нежели уничтожить первых попавшихся врагов.

Победило мнение герцога. Тотчас Екатерина назначила его королевским наместником, не вняв доводам канцлера, достаточно опытного, чтобы предвидеть, какую опасность таят в себе столь обширные полномочия; канцлер согласился поставить печать на приказ только при условии, что полномочия сии даются герцогу исключительно на время смуты.

Герцог Гиз подозревал братьев де Шатийон в сочувствии реформистам; ежели они действительно возглавляли сие движение, то сторонники королевской партии получали в их лице грозных противников. Зная, что племянники коннетабля в фаворе у королевы, Гиз уговорил Екатерину вызнать их взгляды. Впрочем, адмирал Колиньи и не скрывал своей приверженности новой церкви; он также предупреждал соратников, что если против них выступит Гиз, то жизнь их повиснет на волоске. Однако он был уверен, «что принуждение и пытки могут лишь возмутить умы, но не направить их на стезю истины», а в разговоре с королевой сказал, что и он, и братья его всегда готовы доказать стремление свое служить ее величеству.

Выразив чувства, подобающие почтительному подданному, адмирал посоветовал королеве издать эдикт о свободе совести и отправлении культа; он заверил ее, что принятие такого эдикта является единственным средством прекратить смуту. Королева вняла его словам; эдикт издали; всем сторонникам реформы, за исключением тех, кто под видом борьбы религиозной злоумышлял против государства, была объявлена амнистия.

Однако сделали это слишком поздно. К 11 марта все реформисты собрались неподалеку от Блуа. Обнаружив, что двор покинул город, они поняли, что их предали. Но так как все необходимые приготовления были выполнены, никто не посчитал нужным дать приказ к отступлению; начало действий отложили только на срок, потребный добраться до Амбуаза и произвести разведку местности. К этому времени в Амбуаз уже прибыл Конде; очутившись в стенах замка, он тотчас понял, что находится под подозрением; тогда он стал вести речи против сторонников реформы, но ввести в заблуждение противников своих ему не удалось. Он удвоил рвение, но в результате этой уловки его стали подозревать и приверженцы партии короля, и сторонники реформы.

Протестанты же тем временем развернули активную деятельность. Со стороны Тура подошел с набранным в его родном краю отрядом барон де Кастельно-Шалос; именно в его свите и находились двое ревностных сторонников дела реформы, о которых пришла пора поведать читателю. Один из них звался Ронэ, отважный молодой человек, отличавшийся как умом, так и красотою; Ронэ командовал отрядом, а сам он подчинялся непосредственно барону; вторым героем нашего рассказа будет дочь барона, которую Ронэ страстно любил с самого детства.