Чтение онлайн

Я сижу на подоконнике, положив руки на колени. Смотрю на мокрый лес и жду чего-то. Вдруг из леса выйдет лось Сережа? Или сын его - Борька?

– Лоси умеют плавать?
– спрашиваю я.

Отец отрывается от бумаг и смотрит на меня. Я уверен, что он меня не видит. Отец видит пересекающиеся линии, кривые и прямые.

– Лоси?
– спрашивает отец и, подперев ладонью лоб, снова углубляется в рукопись, забыв про лосей.

– Как они попали на остров?
– говорит Аленка.

На этот вопрос трудно ответить. Если даже и умеют плавать, они все равно не заберутся на остров.

– Зимой!
– осенило меня.
– По сугробам.

Аленка молча смотрит в потолок. Немного помолчав, соглашается:

– Иногда и тебе приходят в голову разумные мысли.

– А тебе никогда, - отвечаю я.

Но Аленке ругаться лень. Она не обижается.

– А медведи умеют плавать?
– снова спрашиваю я.

Все молчат. Никого не волнуют медведи. Конечно, умеют плавать. Почему бы им не уметь?

– Убей меня громом, если они не позаимствовали этот грот и колодец у Жюля Верна, - сказала Аленка.

Где-то далеко и впрямь громыхнуло.

– Убьет, - говорю я.

– А Коля Гаврилов - его верный паж?

– Оруженосец, - соглашаюсь я. Аленка любит употреблять эти старинные словечки из романов.

– Как ты думаешь, Сережа, кто из них храбрее?

Я понял, о чем идет речь, но на всякий случай спросил:

– Гарик или Сорока?

– Кто это придумал ему такое имя?

Непонятная это вещь - храбрость. Гриб держал дымящуюся бомбу в руках и посмеивался. Мы с Гариком чуть со страху не умерли, а он хоть бы что. А когда Дед насел на него, так сразу побелел и быстренько домой смотался. И Аленка одна может по лесу бродить весь день, не боится ночью выходить из дому, а как гром загремит, так побледнеет и начинает полотенцем закрывать зеркало. А потом ложится на диван и на голову подушку кладет. А я люблю смотреть на грозу. И не страшно мне, а, наоборот, весело - так и хочется выбежать под хлесткий дождь и прыгать по лужам. Я иногда так и делаю. Когда никто не видит. А до чего приятно стоять под ливнем без кепки и чувствовать, как по голове щелкают капли, а рубаха прилипает к телу! Говорят, кто простоволосый стоит под дождем, тот быстрее вырастет. И еще я люблю смотреть, как дождевые капли хлещут по лужам. Лужа пузырится и кипит. А иногда появляется маленькая радуга. Из звона и пузырей. Поиграет маленько и пропадет. Аленка этого никогда не видит. Она прячется под подушкой.

– Где же ты, солнце ясное?
– произнес отец, поднимаясь из-за стола. За горами, за долами, за дремучими лесами... Пойдемте, ребятишки, за солнцем?

Мы с Аленкой посмотрели на окно. Капли суетливо торкались в стекло. Не успеешь до озера дойти, как холодные струйки потекут за воротник.

– Вы знаете, чем сейчас в лесу пахнет?

Мы не знали.

– Грибами, - сказал отец, - Грибами, которые еще не вылупились на свет божий.

Грибы, которые еще не вылупились, не интересовали нас с Аленкой. Вот если бы они появились, тогда бы мы побежали в лес.

– Вы слышали когда-нибудь, дикари несчастные, как шумят березы под дождем?

И этого мы не слышали. Я полагаю, что они шумят под дождем так же, как и осины, и клены, и вязы, и другие лиственные деревья.

– А кукушку хотите послушать?

Зачем обязательно это делать на дожде? Кукушку можно послушать и потом, когда дождь перестанет. Здесь какие-то скупые кукушки. Несколько раз я просил их посчитать, сколько лет мне жить. Раза два прокукуют - и молчок.

Отец прошелся по комнате. Он на ходу взял Аленкину книжку, прочитал название и снова положил.

– "Роб Рой"... Вальтер Скотт. А ты "Гойю" читала?

– Про что это?

– Про Гойю.

– Он был рыцарь?

– Шпион какой-нибудь, - сказал я.

Отец схватился за голову:

– Они до сих пор не знают, кто такой Гойя!

– Мы еще маленькие, - сказал я.

– Папа, ты хотел идти за солнцем, - сказала Аленка.
– Только сначала скажи, кто такой Гойя?

– И вы не знаете, кто такой Микеланджело? Рубенс? Тициан? Рембрандт? Ван-Дейк?

– Великие художники, - сказала Аленка.

– Нет, скульпторы, - заметил я.

– Дети!
– вскричал отец.
– Немедленно собирайте чемоданы, летим в Ленинград!

– Зачем?
– в один голос спросили мы,

– Я вас поведу в Эрмитаж, потом в Русский музей, потом в Казанский и Исаакиевский соборы...

– Мы там были, - сказал я.

– Мы будем туда ходить каждый день!
– гремел отец.
– Мы будем там ночевать. И изучать, изучать, изучать произведения великих живописцев и скульпторов.

– Это великолепно!
– воскликнула Аленка.
– Сережа, ты слышал? Наш папа теперь каждый день будет приходить в четыре с работы, и мы вместе будем ходить по музеям и картинным галереям! Наконец-то наш дорогой папочка вплотную займется воспитанием своих необразованных детей!

– Почему в четыре?
– перестал ходить по комнате отец.
– У меня ведь на вечернем отделении лекции... Мы будем иногда по утрам ходить. Да-а... По утрам я должен быть и лаборатории. Мы будем ходить...

– Ночью!
– воскликнула Алеика.
– Кругом тишина, а со стен во всей своей первозданности смотрят на нас картины гениальных художников. Потрясающее зрелище! Вот только нужно договориться с администрацией музеев, чтобы нас пускали туда по ночам... Ну, это папа возьмет на себя.

Отец улыбнулся и озадаченно почесал затылок.

– Почему, собственно, я с вами должен ходить в музеи? Так сказать, водить вас за ручку? А сами? Дорогу не найдете?

– Ты всегда прав, - сказала Аленка.
– А все-таки скажи: кто такой Гойя?

– Ничего не выйдет, - ответил отец. Он надел плащ и ушел в лес слушать кукушку. Дед проводил его до порога и остановился в глубокой задумчивости: перевалить через порог или остаться в избе? Он повернул морду в нашу сторону, как бы спрашивая совета, но мы молчали. И тогда Дед тяжело, как он это умел, вздохнул и, отворив мордой дверь, ушел вслед за отцом. Весь вид его говорил: служба есть служба, ничего не поделаешь.

– Какие мы с тобой неотесанные, - сказала Аленка,

– Отешемся, - сказал я.

– Раз в неделю можно ходить в музеи, - продолжала Аленка.
– Живем в таком городе, а совсем не знаем его.

– В музеях пахнет мышами, - сказал я.

– На чердаках не только мышами пахнет, а и кошками... А ты иногда часами торчишь на чердаке.

– То на чердаке, - сказал я.

В сенях хлопнула дверь. Кто-то идет к нам. Наверное, отец раздумал идти в лес. Кукушку можно слушать и дома, стоит только окно распахнуть.

Дверь отворилась, и на пороге появился Сорока. В руках у него мокрый мешок.

– Вот не ждали!
– сказала Аленка.

Глава двадцать вторая

Волосы у Сороки мокрые. Рубаха на груди и плечах потемнела. Он был босиком, штаны подвернуты. Я удивился не меньше Аленки: зачем к нам пожаловал Президент?

Но он не торопился объяснять. Положил мешок под скамейку. Мне показалось, что в мешке кто-то шевелится. Я хотел пригласить Сороку в комнату, но он и сам, без приглашения, подошел к столу и сел на табуретку. Рукой пригладил взъерошенные волосы. Ладонь стала мокрой, и он, взглянув на нее, вытер о штанину.